Два листка и почка - Мулк Ананд

Разумеется, такой искусный рассказчик, каким стал Крофт-Кук, умел донести до слушателей мораль, заканчивая с усмешкой на губах:

— В общем вы можете быть уверены, что ваш чай стоит тех денег, которые вы за него платите, но тем, кто работает на месте, достается на долю больше тягот, чем выгод. Но это уже из другой оперы, — добавлял он после некоторой задумчивой паузы, — в конце концов, в жизни есть кое-что и помимо работы. Есть и общество и развлечения. У нас там клуб, спортивная и физкультурная площадки и ипподром! В этом все же есть какое-то утешение.

Клуб был в самом деле утешением; он помещался в величественном бунгало, которое по стилю напоминало не то дворец императора в Пекине, не то Версальский дворец с анфиладой высоких гостиных. Обстановка напоминала английские трактиры — старенькое пианино, мишени для комнатной стрельбы, выцветшие фотографии спортивных соревнований, календари с рекламами виски и неизбежные охотничьи трофеи и оружие! Здание клуба стояло в самой глубине долины, его широкая веранда выходила в сторону огромной площадки для поло, теннисных кортов, крокетной площадки и сада; густые живые изгороди и тенистые деревья надежно защищали клуб от цветных рабов, диких зверей, коров и голодных коз.

О нет, жизнь, конечно, не ограничивается одной работой, — улыбнулся своим мыслям Крофт-Кук, комфортабельно расположившись в своем обычном кресле в клубе; вот только немного беспокоит эта вспышка малярии. Хоть бы де ля Хавр зашел и доложил ему, какие меры приняты для дезинфекции жилищ кули. А тут еще Барбара без ума от него. Опять хлопоты! Господи! — вздохнул он и принялся за газету, которую держал в руках.

Барбара сидела у окна и смотрела в сумрак ночи, густо насыщенный ароматами. Земля жила в шорохе листьев, изредка прерываемом кваканьем лягушек или металлическим звуком жужжащих насекомых. Барбара тоже ждала де ля Хавра, беспокоясь, что он схватит малярию, если будет слишком много ходить по жилищам кули. Услыхав, что отец завозился в кресле, она обернулась.

Он пересел боком, положив ногу на ногу, и только что собрался поднести к глазам газету, как вошла его жена; ее свежеокрашенные волосы были ярко-рыжего цвета, а густой слой пудры покрывал не только лицо, но и руки, и шею, и спину, видные из-под низкого лифа светло-лилового вечернего платья, подол которого волочился по полу.

— Ты не видал Хитчкока, Чарльз? — спросила она.

— Нет, — рассеянно ответил Крофт-Кук.

Миссис Крофт-Кук на минуту остановилась в дверях, которые вели в другую гостиную. Она чувствовала какую-то неловкость, хотя уже давно успела привыкнуть к небрежным ответам мужа на ее вопросы, да и трудно было предположить, чтобы она, при ее ограниченности, могла огорчаться чем-либо, что не касалось ее непосредственных прозаических интересов. Так как мистер Крофт-Кук был обычно занят работой и с самого начала охладил наивное желание жены, которая с лучшими намерениями пыталась заинтересоваться тем, что делается на плантации, миссис Крофт-Кук вела очень уединенную жизнь, обычную для англичанки в отдаленные уголках Индии. Она мало виделась с людьми, если не считать времени, которое она иногда проводила на родине, в Йоркшире. Бунгало управляющих были разбросаны по разным плантациям, далеко друг от друга, и ездить часто в гости было трудно. Поэтому она читала Эдуарда Ноблока, раскладывала пасьянсы или, когда Барбара была еще маленькая, учила ее музыке, пела старые романсы, которые помнила с тех пор, как была девушкой, а то просто спала, чтобы как-нибудь убить время, тянувшееся слишком медленно в эти послеполуденные часы в Ассаме. Так было в будни. Но зато она старалась провести как можно веселее и разнообразнее субботу и воскресенье, чтобы вознаградить себя за недостаток общества в течение целой недели. А так как она отличалась крепким здоровьем и была недостаточно умна, чтобы сознательно задумываться над жизненными проблемами, если не считать периодических жалоб на недостаток внимания со стороны мужа и глубоко затаенное желание иметь сына, она примирилась с этой спокойной жизнью, которая проходила между домом и клубом, со случайными выездами в Калькутту в отпуск на две-три недели.

Как-то давно, лет десять назад, в Англии брат ее мужа, Лесли, фотограф, стал открывать ей глаза на то, как мало в жизни дает ей Чарльз. Она начала было прислушиваться к его словам, верить в его расположение к ней, но во-время опомнилась и не сошла с узкой, прямой стези добродетели. Этот случай теперь почти изгладился из ее памяти; тем не менее с тех пор она стала чувствовать, что расстояние, разделяющее ее с Чарльзом, становится все больше и больше. И тем сильнее она мечтала о сыне. В веселом мальчишеском лице Хитчкока было что-то неизъяснимо трогательное, ей всегда хотелось взять его на колени и погладить по голове, как ребенка.

— Хитчкок собирается играть в пинг-понг, — с довольно прозрачной улыбкой сказал плотный Мэкра, заведующий плантацией Стивенсона, проходя мимо нее в столовую.

— Маргрет, дорогая, — входя вслед за мужем, позвала некрасивая, нарядно одетая Мэйбл Мэкра, — мне нужно спросить у вас об одной важной вещи. Помните, дорогая, занавески, которые вам делали для спальни? Сколько дней шил их ваш дарзи[18] и сколько вы ему заплатили? Мой портной берет с меня по восемь анна в день, но мне кажется, что это слишком дорого.

— Он вас грабит, душечка, — с чувством сказала миссис Крофт-Кук, тотчас отказавшись от охоты за Хитчкоком; вопрос миссис Мэкра задел ее за живое, и она разразилась пламенной речью, осуждая недавно приехавших соотечественниц, которые не знали страны и только портили прислугу. — Прошлой зимой, когда здесь была миссис Туити, эта девчонка из Ноттингэма…

Она остановилась, чтобы перевести дух, но тут в разговор вмешался майор Мэкра, спрашивая жену, не хотят ли она и Маргрет составить партию в бридж с ним и Чарльзом.

— Ступай дорогой, мы сейчас, — отозвалась Мэйбл, уводя Маргрет к стоявшему в углу гостиной дивану.

— Я то знаю, к чему это приводит, когда женщины сойдутся вместе, — усмехнулся Боб Мэкра и направился к Крофт-Куку, оглядывая по дороге Барбару. — Человек! — крикнул он, круто повернулся на каблуках и сел.

Молодой слуга в белой ливрейной куртке тотчас же появился в дверях веранды, где он стоял, дожидаясь приказаний.

— Виски для двоих, вы выпьете со мной, Чарльз? — приветливо, одним духом выпалил Мэкра.

Чарльз Крофт-Кук кивнул головой и принялся изливать свои вечные сетования, которые лишь увеличились от того, что он прочел на столбцах газеты.

— Они опять принялись за свое в Калькутте, — произнес он с безнадежным вздохом и, взяв газету, стал громко читать:

«Расследуя покушение девушки-студентки, стрелявшей из револьвера в сэра Стюарта Хамфриза на открытии университета в Калькутте, полиция обнаружила заговор…»

— Я бы на вашем месте не обращал на это внимания, они все время этим занимаются, — прервал его Мэкра и озарил своего собеседника воинственной улыбкой; у него не было настроения спорить о политике.

Но Барбара, до слуха которой долетел его ответ, наперед знала все, что он скажет, если бы на него напала охота выразить свое мнение. С тех пор как она несколько месяцев назад познакомилась с де ля Хавром, она стала с недоверием относиться к принципам, проповедуемым созидателями империи, и все избитые фразы, неизменно повторявшиеся при подобных разговорах, казались ей дешевыми и глупыми: «Эти проклятые националисты вечно обличают правительство в том, что оно эксплуатирует страну и высасывает из нее все соки; как будто они не воевали постоянно между собой еще до того, как мы сюда пришли! Надо поддерживать правительство, которое установит порядок; если мы уйдем, нас заменят японцы и немцы; пусть только поглядят эти смутьяны, как развивается чайная промышленность; это видно хотя бы по огромному приросту населения в стране; ребятишки кишмя кишат у нас на плантациях. Мы превратили Ассам в процветающий, трудолюбивый край».

Она переступила с ноги на ногу, словно намереваясь уйти отсюда — покинуть этот чопорный клуб, удручавший ее своей заносчивой глупостью. Она с отвращением подумала, что и сама сначала поддалась обману, в особенности когда вспомнила, как искренне она возмущалась постоянными критическими замечаниями де ля Хавра, как негодовала, слушая его подшучивания над своей родиной. Она не выносила его поддразниваний, которые развенчивали ее тогдашнюю точку зрения. А потом они однажды поехали верхом к источникам, и он открыл ей глаза на полную тревог жизнь кули, их горячие чувства, попранные пришельцами. Она внезапно осознала, что они такие же человеческие существа, как и все. До этого она, не задумываясь, держалась твердо установившегося мнения, что это жалкие грубые люди, специально созданные богом, чтобы работать и смотреть, как она проносится мимо них в своем малолитражном остине или появляется верхом на лошади в амазонке и шляпе с вуалью. Но и изменив свой взгляд на кули, ей было трудно проникнуться новым отношением к ним. Ведь не могла же она сразу бежать навстречу пролетариям и бросаться им на шею, чтобы искупить свои прежние заблуждения! А Джон только это и делал; по крайней мере ей так казалось… Кроме того, он так носился с этими кули, что это отражалось на его чувстве к ней, он вечно что-то про них писал. Ей это не нравилось; не нравилось и то, что он как будто нарочно выставляет все это напоказ, хотя она, сама того не сознавая, спорила с ним все меньше и соглашалась охотнее. Ей хотелось побороть в себе ту сдержанность, которая вошла ей в плоть и кровь и которую он так страстно осуждал в ней.