Чёрный караван - Клыч Мамедович Кулиев

как бежит за ним толпа? Я уже пятнадцать лет здесь и не слышал слова «русский». А теперь у всех на языке одно: «русский» да «русский».

— Боятся их?

— Кто боится, а кому они и по душе. Поверьте, если бы сейчас сотня русских с красными флагами в руках перешла границу… Вай-вай, какой переполох поднялся бы! Ведь все эти байгуши, оборванцы, давно точат на нас зубы. При первом приказе «бей!» весь город сожгут..

Мы свернули в безлюдную, узкую улочку, зажатую глиняными дувалами. Миновав ее, вышли к остаткам древних стен на окраине города. Я уже бывал в Герате, по этих развалин еще не видел. На то была своя причина: я не люблю бродить по таким местам. Всю эту рухлядь не пересмотришь, да и чем там особенно любоваться? Пыль веков… Разрушенные стены… Покосившиеся колонны… Куцые минареты… Вот и все! Считается, что у каждого из них своя судьба. Ну так что же? Разве можно перелистать все страницы истории? Если бы не предстоящая встреча с афганцами, поверьте, я даже близко не подошел бы к этим развалинам. Но говорят, Асадулла-хан любит историю. Беседа с ним вполне может начаться именно с этих древних развалин.

Становилось все жарче. Напрасно мы отказались от автомобиля! Я решил не затягивать дольше эту малоинтересную прогулку и поскорей возвратиться обратно в свою резиденцию. Для начала мы осмотрели стоявший неподалеку, покосившийся набок двойной минарет. Затем вошли в темный, как подвал, мавзолей. В первый момент мои глаза ничего не увидели, но запах пыли и плесени сразу ударил в нос. Абдуррахман сказал, что в самом центре мавзолея погребен Алишер Навои[26]. В эту минуту, стуча посохом, подошел высокого роста старик и поздоровался с нами. С виду он походил на дервиша[27]. На нем не было ни рубахи, ни штанов. Поясница была прикрыта какой-то пестрой тканью, через левое плечо переброшена длинная, в несколько ярдов, белая ткань. Босые ноги, голова не покрыта. Тощий, сутулый, лицо так обросло седой щетиной, что выдавался только горбатый нос.

Абдуррахман заговорил с ним как с хорошим знакомым:

— А, молла каландар… Как настроение?

Тон, каким заговорил Абдуррахман, явно не понравился дервишу. Недовольно нахмурясь, он ответил:

— У каландара не бывает настроения. Если хочешь, спроси его о здоровье.

— Почему не бывает настроения? Разве можно жить без настроения?

— Можно! — Дервиш говорил уверенно. — Настроение рождает низкие чувства, невзыскательность. Преданный слуга аллаха не должен, гоняясь за мимолетным, богопротивным увлечением, осквернять свою совесть. И без того в мире много грязи!

Абдуррахман замолчал.

Дервиш прочитал нам краткую лекцию об Алишере Навои. С присущей людям Востока слащавостью рассказал, что Навои родился в Герате почти полтысячи лет назад; что в то время в Герате были огромные медресе и библиотеки, жили знаменитые ученые и поэты; что Навои покровительствовал им; что и сам он создал бессмертные произведения. А в конце рассказа стихами Навои подтвердил свои слова о настроении:

Проводишь время праздно ты, в распутстве и пирах,

И сам достоинство свое затаптываешь в прах,

Из чаши блуда жадно пьешь и не упьешься всласть,

Поправ законность, ты возвел в закон единый — страсть.

Во имя прихоти ты все и всех повергнешь ниц,

И нет на пиршествах твоих излишествам границ,

И все, кто в блуде и пирах с тобой проводит дни,

И юноши и старики, — собаки все они.

Красноречие дервиша, по правде говоря, удивило меня. По внешнему виду это был бродяга, обивающий чужие пороги, и трудно было предположить, что в голове у него есть хоть зернышко ума. Но в словах, сказанных им, в его ответах было нечто от высшей мудрости, недоступной уму рядового, жалкого дервиша. Когда мы вышли из мавзолея, я начал внимательнее присматриваться к нему. Он также пристально поглядел ка меня. Затем, с видом ценящего свое достоинство человека, спокойно, без тени смущения, спросил:

— Вы тоже из Герата?

— Нет, из Индии. Приехал повидать эти места. Такой же мусульманин, как и вы.

— Как я? — Дервиш недовольно приподнял густые брови. — Нет, нашего мусульманства вы не выдержите.

— Почему?

— Потому что я навсегда отрешился от того мира. Будь он проклят! Только и слышишь свист плетей… Только и видишь разврат, бесчестие… Нет бескорыстия, чистосердечия, простодушия. Единственное украшение жизни — звон монет. И честью не дорожат, и терпение не ценят. Какой же это мир?

— Что же, разве эти развалины лучше?

— Конечно, лучше… Глаз моих не ест дым печали, окутавший все окружающее, ушей моих не тревожат стенания, рвущиеся из самой глубины слабосильных душ несчастных людей. Чалмы нет, обуви нет… Желудок сегодня полон, а два дня голоден… Это верно… Зато совесть моя чиста. Этого для меня достаточно. Быть может, вы в душе смеетесь надо мной. Наверно, говорите: «Дервиш… Безумец… Невежда…» Смейтесь, вы имеете на это право. Я тоже смеюсь, смеюсь над развратом, бесчестием, гнусностью. Аллах милосерд, рано или поздно он оценит старания своих преданных рабов!

От волнения глаза дервиша налились кровью. Я пожалел в душе, что заставил его разговориться. Но какой силой обладает твердая вера! Попробуйте уговорить этого безумца, что он тратит впустую свой ум, что собственноручно рубит под корень свою и без того горькую судьбину!

Мы направились к другой гробнице. Дервиш на ходу объяснил нам, что в той гробнице похоронен Абдуррахман Джами[28]; что он также жил в Герате в одно время с Навои; что он был человеколюбивым поэтом и ученым. В тени гробницы, на старой кошме, валялось пять-шесть толстых томов. Я искоса поглядел на них и спросил дервиша:

— Эти книги вы сами читаете?

Дервиш нагнулся и поднял один из томов, взглянул на заглавный лист. Затем протянул мне:

— Возьмите… Откройте на любой странице. Прочитайте первую строку, а я продолжу остальное…

Мне, признаться, не хотелось дотрагиваться до книги. В ее складках, быть может, сохранились болезнетворные бациллы бог весть какой давности. Но дервиш не отставал, сунул мне в руки книгу. Я открыл ее на первой попавшейся странице и прочитал:

Ты у народа взял иглу — не позабудь вернуть.

Дервиш, не задумываясь, прочитал на память следующую строку:

Она — кинжал, и грудь твою пронзит когда-нибудь.

Я открыл одну из следующих страниц и прочитал наугад:

О Навои! Вот мира существо!..

Дервиш продолжал: