Прошло и это - Галина Щербакова

– Ложись! Успокойся! – Он стал часто плакать, ее единственный. Одни говорят, что так выходит горе, другие – что так уходит жизнь. Успеть бы им вместе. Ей больше ничего не надо – только успеть. Для этого у нее и приготовлены две горошины.

Старик плачет, повернувшись к стенке. Боже, как они радовались: мама, папа, Анна, Фрида, когда он на третьем курсе университета, сам не ведая как, можно сказать машинально, вывел формулу, на которой обламывались головы не ему чета.

Какой начался шум! И как он совпал с шумом в небе над Европой. А Эмс накануне списался с одним приятелем, тоже «тронутым» этой формулой. Ну и что? Письмо, как птичку, подстрелили, а за ним пришли и увели, не дав времени почистить зубы и застегнуть ширинку. Потом его били, но решили, что расстрелять будет правильнее. И уже привели расстрельную команду, он повернулся посмотреть, сколько их, и сильная рука свернула ему шею. Смерть была бы лучше. Потом был свисток, и другая сильная рука выволокла его, но он успел услышать, как убивали других. Его отправили в Москву, в закрытую лабораторию, где редкостное открытие каким-то образом способствовало созданию сверхмощного оружия. Он был слаб и бессилен. Он кашлял, из него текла тягучая слюна. И «эту сволочь» (так он слышал) надо было вылечить во что бы то ни стало. Его вылечили, и формула сделала свое дело. Он получил высылку на закрытую базу на севере, где у него и началась астма. Он был трудный зэк, за ним нужен был особый глаз. Он рисовал какие-то странные формулы на деревьях, их тут же фотографировали, а на следующий день он находил на месте деревьев пеньки. Он три раза хотел покончить с собой, но его берегли как зеницу ока. Однажды, выходя из столовой, он увидел необычайное сплетение сосулек. Он кинулся к ним и упал. На помощь приковыляла странная женщина, которая сидела за то, что не дала сжечь барак с немецкими детьми – война близилась к концу, и армия уже шла по Германии. Спустили на нее лютого пса, и тот вцепился ей в ногу. И скорее времени, чем сил, не хватило собаке отгрызть ногу совсем, но калекой женщина осталась. Это она оттащила его от сосулек, которые так красиво висели на уголке крыши, а потом вздрогнули и посыпались вниз.

Он всю жизнь думал об их сплетении, невиданном и прекрасном, невозможном для человеческих немощных рук. Это Бог водой и морозом мог творить такие чудеса.

В день смерти Сталина он выскочил из промороженной избушки почти голый и хотел что-то крикнуть небу, но все в нем тут же заледенело. И опять кривоножка притащила его в больницу и с боем отвоевала себе койку за занавеской. И, боясь за него, держала его костлявые негнущиеся пальцы, хотя сама не могла встать, потому что нога распухла, а потом стала течь сукровицей. И тогда она намечтала эту одну на двоих смерть, и старый каторжник-врач дал ей две горошинки. Она ему не жена, не любовница (это даже не смешно), но без нее он не соглашался тронуться с места, без нее не хотел квартиры в полуразрушенном доме. Студенты его обожали, органы считали опасным хитрованом и потому продолжали следить за ним на всякий случай.

Он забыл свою первую жену, именно тут, в том самом городе, где они жили вместе, она исчезла из памяти навсегда. Он бы удивился, узнай, что она не просто существует, а живет после уничтожения всех обкомов в трех кварталах от него, и они ходят в одну булочную, не узнавая друг друга. И уж совсем бы удивился тронутый старик, узнай он, что две его сестры и дочь, о которой он понятия не имел, жили еще ближе, практически через стенку.

Так они и жили. Старый Эмс – в довоенной квартире, без третьей крайней комнаты, в которую попала бомба, а его сестры Фрида и Анна, муж Фриды и его собственная дочь Мирра утепляли свой подвал с другой стороны этого же дома уже много лет.

Иногда они пересекались во дворе, вежливо здоровались, и ни разу не дрогнуло у них сердце, потому что время у них было разное – время возвращения. Фрида и женщины вернулись в конце сороковых. Старый Эмс не поверил Хрущеву до конца, дождался прихода Горбачева. Все это время было временем стирания лиц. Прошедшие ад времени Эмсы слишком сильно сохраняли в памяти другие, молодые лица, чтоб вообразить, будто этот кривошеий старик с как бы вогнутой вовнутрь спиной и его некондиционная женщина с поперечной стопой могли иметь отношение к их красивой семье.

К тому же почтовые ящики, которые могли проговориться, были в разных местах. И никаких довоенных знакомых не было.

А тут крик старухи про гепариновую мазь. Старческая фантазия? С возрастом у Семена были сложные отношения. Он знал, что родился в год революции, но какой год был сейчас, не помнил. Знал – он старик. Может, даже сверхстарик, Мафусаил. В тот самый момент, когда его вытолкнули из выстроенных в ряд и он услышал никогда не забываемый залп, он умер вместе со всеми, а когда понял, что жив, то стал искать хоть какую-нибудь подлость свою в жизни, которая оставила его живым. Ему и в голову не пришло, что это американцы бросились чуть ли не в ноги к главным палачам ради встречи с гением математики, и начальник забытой богом тюрьмы обделался, получив указание беречь Эмса: ведь тому осталось жить три или четыре минуты. И начальник побежал, вонючий и мокрый от страха не успеть. Успел, счастливчик! А Эмс в момент крепкого объятия-спасения прожил всю свою жизнь от начала до конца и стал навсегда стариком за себя и за всех тех, кто остался лежать там ни за что, просто по закону системы, которую он называл «системой нелюдей».

В Р. он попал после воцарения Горбачева. Он искал Фриду и Анну Эмс, но они нигде не числились. Фрида носила фамилию мужа Симонова. А Анна, будучи еще в бегах, ради малютки подобрала у мертвой женщины паспорт и стала Куценко. Правда, на работе предъявила настоящие бумаги, что лежали под стелькой туфель. Но разве она одна носит одну фамилию для жизни, а другую – на случай спасения? Бывшую жену он не помнил.

После побоев и того расстрела из памяти ушли толпы людей и обстоятельств, они покинули место жительства в Эмсе, как какие-нибудь новоселы там или беженцы. Широко открываются ворота, и люди сначала видны в спину, потом все темнее и темнее, а потом – раз, и нету. И не было никогда! Сначала он сознавал провалы в памяти, но очень скоро привык к тому, что ничего не было. Математика осталась целехонькая, осталась боль от той собаки, что рвала Вере ногу. Но даже девочки-сестры – Фрида и Анна – потихоньку покидали его. И тут – на тебе! Гепариновая мазь. Просто она напомнила, что их убили немцы, иначе они объявились бы, нашли его. Откуда ему было знать, что для всех он был расстрелян еще перед войной.

Правда, Фрида, поселившаяся в подвале, навестила родное жилище. Угол квартиры был покорежен бомбежкой, но люди, конечно, жили, люди жили всюду, где можно было сделать стену и крышу. Она поднялась на третий этаж. Незнакомый мужик обивал дверь старым войлоком. Только кнопка от звонка, одинокая и ненужная, осталась та же. Больше Фрида туда не подымалась.