Семь лепестков зла - Галина Романова

– Что? – Он обхватил голову руками, водрузив локти на разъезжающиеся коленки. – Что вы хотите?! За молчание… Денег?

– Денег? – Она рассмеялась. – Я не бедна, Толя.

– Тогда что?!

Взгляд его метнулся в сторону приоткрытой двери спальни, где острием вверх торчал тяжелый утюг на гладильной доске. Что, если ему сейчас…

Нет!!! Он не может! Он не вынесет вида мертвого тела в своем доме. Мертвого с размозженной головой. Брызги крови повсюду. Нет!!!

Да и наверняка соседка позаботилась о собственной безопасности и заготовила кучу копий! Шантажистка чертова!!!

– Я богата, Толя, но я одинока, – промурлыкала она и тяжело полезла из кресла. – Очень одинока! Мне не хватает в жизни такого вот милого, славного, сговорчивого мальчугана.

– Сговорчивого насколько?

Он так перепугался, что полез с ногами на диван. А что, если она задумала сделать из него профессионального киллера?! Что, если он должен будет по ее указке убивать?! Он не сможет, не сможет, не сможет!

Но то, что она ему предложила, повергло его еще в больший шок.

– Что-о-о??? – выдохнул он осипшим от настоящего животного ужаса голосом. – Я не ослышался???

– Нет, дорогой, все так. Ты все правильно понял.

Она приперла его к спинке дивана, сдавив его бедра своими широко разведенными, дряблыми коленками, оказавшимися очень сильными и жесткими. Задышала Анатолию в лицо, принявшись сдирать с него Лизкин халат.

– Ты будешь моим послушным мальчиком, моей тенью, моим слугой, моим любовником и сыном. Ты будешь только моим! И будешь делать все, что я тебе велю…

Глава 9

– Ну хорошо, чего ты хочешь? Ну хочешь, я приеду?

Голос матери в трубке звучал устало. Но Альбина как никто знала: усталость наигранная. Как и сочувствие, как и жалостливость, которые мать из себя давила через великую силу. Ей хотелось играть роль великодушной и жертвенной. Наверняка рядом были слушатели. Может, ее муж. Может, его друзья. Может, кто то из соседей. Мать потом положит трубку и выдохнет со слезой:

– Бедная, бедная девочка! Сколько раз просила ее переехать ко мне!

Она не просила. И не звала с собой, когда уезжала. И вообще, они давно стали чужими друг другу. Зачем Альбина ей позвонила сегодня? Сама не знает. Может, потому, что больше звонить было некому? Подруг не было. Нет, знакомых много. Но таких вот подруг закадычных, про которых показывают красивые истории по ящику, не было. Парня не было тоже. Был Михаил Иванович, но он теперь тоже был. Она обидела его своим бегством в отпуск. Обидела настолько, что он уволился и не позвонил ей с тех пор ни разу. И она не звонила. Ему было обидно. Ей было стыдно.

Но она не смогла бы объяснить ему, почему удрала в отпуск! А она именно удрала! Потому что ее душили слезы. Потому что она задыхалась от горя. Потому что не хотела никого видеть! Особенно этого поручика, то есть капитана Иванцова. Какой же противный тип! Ну какой противный! Надо придумать такую ересь!

Будто она снабжала Владика Сиротина горячими сведениями. И он мчался на место происшествия, опережая полицию. И будто делала она это ради одной-единственной цели: вернуть Владика!

Такое мог придумать только отвратительный, испорченный человек. Таким Иванцов и был, наверное. А еще он был сильно избалован женщинами. Избалован их согласием на все, на все. А как только он получил от нее отказ, так его и переклинило. И он начал плести вокруг нее какие то сети.

Глупо! И нечистоплотно!

Ему так даже начальник отдела сказал, когда он к нему сунулся с доносом на Альбину.

– Тебе заняться, что ли, нечем, Серега?! Ты совсем, что ли, с дуба рухнул?!

– А что? Запросто могло такое быть!

– Ты можешь настаивать на своем столько, сколько тебе хочется, но от девки отстань! – уже приказал ему начальник. – Я еще могу поверить, что она ему инфу сбросила, опять же по закрытому вопросу. Но чтобы она каким то образом была причастна к его гибели!.. Такое предположить мог только идиот, извини!

– А что? А почему? – настырничал Иванцов и от досады кусал губы.

У него не выходило прижать Парамонову. Не выходило заставить ее просить, скулить, унижаться. Это плохо.

– Да потому что журналист сам разбился! И запись с камер есть, мимо которых он летел, как сумасшедший. Там козырек его кепки торчит, явственно видно.

– А чего летел то?

– Теперь никто не скажет, – с облегченным вздохом начальник пожал плечами.

– А где был с того момента, как от нас вылетел, и до того момента, как улетел с дороги?

– Теперь никто не скажет, – уже жестче повторил начальник. – И не позволит никто раздувать это ДТП до вселенских размеров. У тебя времени, что ли, до хренища? Я не понял! А то работой завалю!..

Вот приблизительно такой разговор состоялся у Иванцова с начальником. Это Альбине донесли знакомые, неплохо к ней относившиеся сотрудники отдела, где работал Иванцов.

– Не парься, Альбина, – утешали они ее напоследок. – У него на тебя ничего нет, кроме злости! Ты, говорят, отказать ему посмела, так?..

Всех интересовали подробности. А как она ему отказала? А при каких обстоятельствах? А как далеко Иванцов зашел в своих притязаниях?

Она подозревала, что в отделе делаются ставки на их возможный или, наоборот, невозможный роман.

Противно! Ей это все было противно и неинтересно. И Иванцова с его мелкой местью она не боялась. И вообще…

Ей было не до этого! Она была в горе, в трауре, если угодно. И не потому, что надеялась когда то вернуть Владика, а потому, что ей было его очень жалко. Он не заслужил такой страшной смерти. Он был хороший и правильный человек. А судьба обошлась с ним так.

Она побывала в морге, она видела его изуродованное тело, размозженный череп. Говорила с патологоанатомом. Он сказал, что некоторые травмы могли быть получены погибшим как в результате аварии, так и до нее.

– Если перерыв во времени очень мал, то установить сложно, Альбиночка, – жалеючи ее, говорил старенький Вениамин Сергеевич. – Если, допустим, его по голове ударили и переломили свод черепа часов за десять, то тогда… А так… Сложно… А ты чего так разволновалась то? Знакомый твой?

– Да, хороший знакомый.

– Знаешь, что я тебе скажу…

Вениамин Сергеевич опасался класть ей руку на плечо, мало ли, вдруг брезгует, просто обнимал ее взглядом, успокаивая тем самым.

– Нам ведь трудно поверить в гибель близких. Такую вот нелепую, безвременную. Хочется, чтобы кто то за это ответил, так ведь?.. Но отвечать бывает некому. Кроме него… – и Вениамин Сергеевич показал пальцем в потолок. – Он и судья нам, и палач. Авария это, девочка, просто авария.

Она почти бежала оттуда, прижимая к носу сильно надушенный платок. Ее не тошнило. Она задыхалась от слез.

Ей было очень жалко Владика. Очень!!! И она не могла понять, черт побери, почему он на такой бешеной скорости вылетел из проулка? Почему летел потом, как ненормальный? И где был в промежуток времени между тем, как он выскочил от дома Рыковых, и своей гибелью? Где был, что делал, с кем общался?

Честно? Ей очень хотелось это выяснить. И это тоже было причиной ее скоропалительного отпуска, в который она удрала тайком от Сучкова. Он бы догадался и не отпустил. А ей надо!

Через час после разговора с матерью Альбина выбралась из душа, оделась в банный халат, вытерла волосы, быстро высушила феном, разметала щеткой так, как она любила – хаотично. Взглянула на себя в зеркало. Выглядела она паршиво. Никакого доверия к девице с таким замученным взглядом, такими кругами под глазами и… таким пухлым ртом. Институтка! Кто пустит ее на порог редакции, где работал до своей гибели Владик? Никто! Да если еще вспомнят тот скандальный случай, когда она о нем справки пыталась навести!

Нет, шансов разговорить кого то из его конторы – ноль.

Куда тогда подаваться? С кем встретиться? С кем поговорить?

Решила начать с его квартиры. Она помнила, где он жил раньше. Надеялась, что не переехал.

Не переехал. И даже замок не поменял. Ключ, который у нее был, прекрасно справился с задачей. Дверь открылась без препятствий. Дальше оказалось хуже.

В квартире кто то был! Это она поняла сразу, как вошла. Почему тогда не открыли? Она звонила, прежде чем воспользоваться ключом, забытым у нее Владиком.

– Эй, кто здесь? – громко позвала Альбина, прижимаясь к створкам шкафа-купе в прихожей.

Тихо! Но кто то точно был. Она слышала, как поскрипывает пружина на диване. Одна всегда скрипела, возле левого подлокотника. Слышала осторожное дыхание.

– Эй, стрелять буду! Я из полиции! Кто здесь?!

Ей сделалось так страшно, что захотелось чуть шагнуть в сторону, потянуть на себя дверную ручку и очутиться по другую сторону двери. Там было безопасно!

– Последний раз спрашиваю!..

– Не тарахти, – перебил ее ленивый и очень грубый мужской голос. – Иди сюда, покалякаем, девочка.

Ей не следовало идти. Она это понимала. Слышала угрозу в этом голосе. Специфичная речь подсказывала, что за стеной не главный редактор и даже не его заместитель. Там кто то очень опасный. И все равно пошла.