Тельняшка математика - Игорь Дуэль

За тот месяц, что мы не виделись, Ренч почти окончательно выздоровел. Он был как обычно энергичен, быстр в движении, от перенесенной болезни остались только бледность да худоба – его обычно круглящийся животик почти совсем истаял, над чем специально потрудился венценосный лекарь, принципиальный враг тучности. Но бледность и подтянутость фигуры шли Ренчу, и, глядя на него, можно было подумать, что он только вернулся из какого-нибудь дальнего и трудного похода, на который потрачено много сил, но зато он принес чувство обновления и бодрость.

В институт, правда, Ренч еще не ходил – старый доктор побаивался рецидивов, чреватых туберкулезом (он, конечно, говорил «чахоткой»). Поэтому больному были разрешены только недолгие прогулки по ближним бульварам, да и то лишь в ясную, солнечную погоду. Старик вообще все время напоминал, что, несмотря на нынешнее состояние, болезнь не прошла, и, чтоб изгнать ее окончательно, советовал ехать «на кумыс» – в Башкирию, где снова начали возрождать этот давний способ лечения легочных недугов, которым широко пользовались в прошлом веке.

Ренча идея лечения кумысом увлекла своей экзотичностью. У него вдруг появилась «охота к перемене мест». И о Башкирии он уже мечтал как о «земле обетованной» – читал о ней книги, наводил справки. Словом, всерьез готовился к поездке, будто речь шла о дальнем путешествии в неведомую страну на краю света.

Пока мы разговаривали, старичок-доктор на несколько минут заглянул в кабинет, послушал Ренча. Словно наставник, убедившийся, что его питомец идет по правильному пути, он многозначительно покивал головой в зеленоватом венчике, многозначительно сказал: «В Башкирию, в Башкирию!», как чеховские три сестры, восклицавшие: «В Москву, в Москву!», и с весьма довольным видом удалился.

После его ухода Ренч, похихикивая, сказал, что «земскому лекарю» и двум его помощницам житье в Москве понравилось и, хотя лечение в основном закончилось, домой они не спешат. Расхаживают по городу, знакомясь с новыми достопримечательностями, или сидят часами в кухне, предаваясь воспоминаниям о событиях «времен Очакова и покоренья Крыма», утешаются заскорузлыми медицинскими анекдотами. Впрочем, о «Мусиной медицине» Ренч говорил с нежностью: по собственному его признанию, к старикам он крепко привязался, и ему жаль, что скоро предстоит прощание – с ними жить веселей, а квартира большая, места хватает на всех.

Вдоволь наговорившись о домашних новостях, Ренч, наконец, потребовал:

– Ну а теперь к делу, к делу!

Я начал с изложения тех результатов, которых добился, идя собственным маршрутом. Но он перебил меня чуть ли не на первой фразе.

– Позвольте! Вы же как будто согласились на предложенный мною вариант?

Подняв голову от бумаг, я увидел, что от его недавнего добродушия не осталось и следа: лицо пошло пятнами гнева и огромный рот выстроился в брезгливую гримаску.

– Не совсем так, Марк Ефимович. Я вам обещал проанализировать оба варианта.

– Разве? А мне казалось, я вас убедил в своей правоте.

Естественно, я не сообщил ему о слезном призыве Муси воздержаться от полемики с больным. Потому я произнес осторожно:

– Пожалуй, не убедили, а лишь посеяли некоторые сомнения. Но сейчас все это имеет уже историческое значение. Суть в том, что дело сделано.

Дипломатическое мое заявление только подлило масло в огонь.

– Юрий Петрович! – произнес он, чеканя каждый звук. – Вы с некоторых пор самолично взяли на себя обязанность разъяснять мне, где суть, а где ее нет. Ценю вашу заботу, но нужды в ней не ощущаю. Я пока еще не слепой, и поводырь мне не требуется!

– Ну зачем эти обвинения, Марк Ефимович? – с искренним недоумением воскликнул я. – Мы договорились, что я проработаю оба варианта. Вот они! Я пошел по-вашему и скоро убедился: это дорога в никуда. Вернулся к своему. И вот результат: очередной «бурелом» позади. Уже «опушка» видна, Марк Ефимович! К лету я надеюсь довести «лесной вариант» до конечной формулы. Это ведь главное, согласитесь?

Но он явно не согласился.

– Прагматик вы, Юрий Петрович! – сказал он презрительно. – А между тем забываете, что мы ищем не только решение конкретных проблем, но и общий метод осмысления фактов. И в этом смысле тот вариант, о котором я говорил, мне представляется более универсальным, более богатым.

– Не стоит спорить беспредметно, Марк Ефимович! – сказал я примирительно. – Вот выкладки. Вникните сами – и вы увидите, где есть богатства, а где нет.

– Давайте! – Ренч потянулся за листками.

– С какого хотите начать?

– С вашего!

С полчаса он изучал мою работу, улыбался, бурчал под нос: «Изящно! Изящно!» У меня появилась надежда, что нелепая полемика на том и закончится. Но, завершив изучение моего варианта, он, хоть и сказал удовлетворенно: «Что ж вполне, вполне», – но тут же потребовал:

– Ну а тот, что был предложен мною?

Кляня себя в душе, я протянул ему листочки с не доведенным до полного абсурда решением.

Ренч просмотрел их бегло, с налета и тут же возмущенно воскликнул:

– Так вы же не закончили!

– Но здесь же все очевидно, Марк Ефимович.

– Ах, вам очевидно! – он вскочил с кресла и почти бегом понесся по комнате из угла в угол. – Ему, видите ли, очевидно! А вот мне – нет. Нисколечко не очевидно. Более того, мне кажется элементарным отсутствием научной добросовестности, когда собственный вариант доводится до завершения, а чужой оставляют на полдороге. Я уже не раз вам говорил, что нарушение этики мешает развитию науки. Вы не хотите это воспринять. И вот – последний результат. Как можно выбрать один из двух способов решения, объявить его лучшим, наиболее рациональным, не отработав оба до конца?

Я знал, что доля истины в его суждениях минимальная, но все же есть, и я был, в конечном счете, действительно виноват перед ним. Потому мне ничего не осталось, как покаяться.

– Очень сожалею, Марк Ефимович, – сказал я искренне, – что заставил вас так волноваться. Вину свою осознал. Прошу лишь скидку на молодое нетерпение. Дня через три-четыре предоставлю все вам в самом лучшем виде.

– Как хотите, – ответил Ренч раздраженно, – но я и сам на этот раз доведу дело до конца. Дайте только спишу исходные данные.

Он бросился к столу и застрочил очередным паркеровским фломастером. Я тем временем собрал свои бумаги. Как только Ренч закончил, я еще раз пробормотал, что виноват, и торопливо откланялся. Провожать меня в переднюю Ренч не пошел: там, мол, дует, а ему велено оберегаться сквозняков.

Естественно, в ту встречу о диссертации я не сказал ни слова. Хоть и невелики мои дипломатические способности, все же без особого напряжения ума сообразил: не ко времени.

Через три дня я совершенно однозначно доказал полную несостоятельность идеи Ренча. Позвонил ему по телефону, предложил встретиться, но он сказал, что пока еще к разговору не готов, и обещал позвонить сам.

Неделю я ждал его звонка. Наконец еще раз позвонил ему, но Муся, подошедшая к телефону, сказала, что Ренч занят и трубку взять не может.

Между тем подходил срок их отъезда в Башкирию, и я уже беспокоился: разговор о диссертации мог надолго отложиться.

Но тут стало известно, что перед отъездом Ренч на несколько дней выйдет на работу. Сообщение это меня обрадовало: в лаборатории мне легче было говорить, чем у него дома.

Однако, и появившись на работе, Ренч не вызвал меня к себе ни в первый день, ни во второй. На третий, улучив момент, когда шеф был один, я сам пришел к нему в кабинетик и, как можно осторожнее подбирая выражения, сказал:

– Марк Ефимович, я давно уже хотел отчитаться. Вот, второй вариант проработан. Он действительно на этот раз менее перспективен.

– Знаю! – сказал Ренч тускло. – Я проверил. Вы только зря смягчаете формулировки: он просто ничего не дает. Так что вы имеете все основания кичиться своей правотой.

– Поверьте, Марк Ефимович, у меня и в голове этого нет.

– Ну, рад, если так. Хотя, честно признаться, был бы куда больше рад, если бы вы ошиблись. Не потому, что я предложил этот метод. Нет, это было бы мелко. А чтоб для вас была наука, чтоб вы к делу своему относились серьезнее.

Я подумал, что теперь он уже не злится на меня, просто брюзжит. А потому настало время обозначить свои планы. И, схватившись за его последнюю фразу, я сказал:

– Честное слово, Марк Ефимович, серьезности у меня прибавляется с каждым днем. Вот, например, надумал, как закончу «лесной вариант», засесть за диссертацию.

– За диссертацию? – переспросил Ренч.

Я кивнул.

– А зачем? – Ренч стрельнул в меня недобрым взглядом.

Тон его явно не настраивал на исповедальный лад.

– Если я не переоцениваю того, что сделал, то мне кажется пришло время…

– Не переоцениваете! «Болотный» и «лесной варианты» вместе тянут много больше, чем на кандидатскую. А все-таки – зачем?

– Раз тянут, то я, Марк Ефимович, не понимаю, чем вызван ваш вопрос.