Избранное - Юрий Скоп

— Я не знал, что здесь будет так тяжело. Но я выдержу. Но пасаран! — Он поднял над правым плечом свой маленький кулак с выструившимися сквозь пальцы красными полосками вязаной шерсти.

…Сколько же раз до этого я видел этот жест? В кино, по телевидению, на газетных фотоснимках, да и вот так, в жизни? Сколько раз слышал слово «интернационализм»?.. Неисчислимо. А вот сколько же раз из этой неисчислимости всегда искреннего — так был воспитан — восприятия жеста и слова рождалось истинно душевного отзвучия, равного, скажем, родственной сопричастности?

Я прошу понимать меня правильно: речь идет о подлинной и беспримесной, доведенной до душевного автоматизма, социальной отзывчивости, а не поверхностно интеллигентном — вспомнились «пикейные старцы» Ильфа и Петрова — имитировании сочувствия. Кто-то из весьма неглупых людей планеты высказался по этому поводу с горчайшей иронией: все мы имеем достаточно мужества, чтобы переносить несчастия других. Да… Унося с собой во время жест исхудавшего и в общем-то совсем незнакомого мне швейцарца, я вдруг впервые с какой-то необыкновенно торжественной ясностью осознал: интернационализм — это не слово. Это — Дело. Истинному интернационализму мало быть убеждением. Истинный интернационализм — это нравственная, закореняющаяся навсегда в сознании, благодаря именно Делу, привычка.

И вот тут мне хотелось бы внести конкретное предложение. А почему бы не взять да и не направить в Никарагуа добровольческий интернациональный трудовой отряд советских парней и девчат? Пусть бы это дополнило общеизвестную картину братской помощи СССР героической родине Сандино. Пусть бы наши добровольцы поехали туда, скажем, на уборку кофе. Причем поехали на свои, заработанные собственным трудом деньги, и работали бы на кофейных плантациях Матагальпы или Хинотеги бесплатно, то есть на тех же великодушных условиях, на каких там сегодня работают молодые итальянцы, немцы, голландцы, англичане, финны, швейцарцы, американцы…

Для справки. Нынешняя кофейная страда в Никарагуа спрогнозирована как чрезвычайно тяжелая. По сравнению с минувшим годом заранее ожидается недобор золотых, в буквальном смысле слова, зерен, — ведь кофе головная статья экспорта республики, — в 80 тысяч кинталей (один кинталь — 46 кг).

В планируемых убытках вечная и непростимая вина тех, кто из-за угла, из-за спины стреляет в крестьян республиканских кооперативов и частных хозяйств, кто грабит и губит, запугивает и подкупает, похищает и сжигает, взрывает и травит, исполняя приказы ЦРУ США, пытающегося предельно обострить и без того напряженное финансово-экономическое положение страны. А тут еще, как назло, и нехватка дождей. Обошли они в эту зиму (в Никарагуа два времени года: зима — май — октябрь; лето — ноябрь — апрель) основные зоны возделывания кофе.

По приказу революционного правительства в республике приступили к формированию добровольческих отрядов, которые с конца октября будут в нелегких и опасных условиях спасать выращенный урожай.

…Рикардо выключил приемник и, посмотрев на меня, кивнул прямо перед собой: мол, гляди…

Был час заката. Накаленного до пронизывающей желтизны света. От него косило и длинно утягивало на восход темные тени. Солнечный шар, начиняясь багровостью, опузло провис в перистом гамаке разноцветных облаков. Дальние холмы и перелоги затапливало пока еще зыбкой, но видимой мглой. Встречный воздух напитывался ужинными дымами селений.

Вот в такой же хороший вечер мы подсадили однажды, возвращаясь в Манагуа из Масая, сначала двух молодых, симпатичных голландцев, а чуть позже, километров через пяток, интернационально голосующую на обочине американку.

Представляете, по Центральной Америке в желто-багровую плавку заката неслась белая японская «тойота», в душноватом салоне которой разом уместились украинский и русский писатели, никарагуанский шофер и никарагуанская поэтесса, голландские врачи и американская учительница?..

Корнелиус, например, уже целый год бесплатно «земствовал» в небольшой деревеньке, врачуя всех, кто в этом нуждался. Его невеста, Аня, рентгенолог из Амстердама, прилетела к нему на днях. Шила из Бостона рассказала, что пока она туристка, но останется здесь и будет учить детей испанскому языку.

В общем, о чем мы только не успели переболтать в тот прекрасный закатный час!.. О дурацкой политике Рейгана и о борьбе с алкоголизмом в СССР; о красоте никарагуанских девушек и о всемирных тревогах по поводу все-таки возможной интервенции; о королевском балете из Бельгии, что так и не смог показать свои спектакли на единственной, но открытой эстраде в развалинах бывшего «Гранд-отеля» (театра в Манагуа пока еще нет) из-за постоянства вечерних ливней, и о зверствах «контрас»… Совсем недавно, в целях запугивания интернационалистов, сомосовцы зарезали в Манагуа супругов-англичан, геологов, воспитывавших двух усыновленных ими корейских детишек…

Все замолчали, а потом Альба Асусена Торрес, черноглазая и хрупкая участница сандинистской революции, лауреат премии Рубена Дарио и студентка московского Литературного института, сидевшая на переднем кресле, повернулась к нам и стала читать стихи:

…Идем же, товарищ,и постараемся не разбудитьлистья в ночном пути.Пусть смотрятвинтовки вперед —и партизанский огоньзажигает черную зелень пейзажа.Идем же, любимый,этой ночной тропой,взявшись за руки,вместе, вперед —пока не настанет тот день,солнечный и голубой,в котором никто не умрет!

Первым поднял кулак над правым плечом Рикардо.

Рабочий парень.

Водитель.

За ним — мы все.

Ветреным полднем, в самом конце октября, сажали с женой яблоньку. Саженец антоновки. По закраинам бора сильно шумели сосны, размешивая верхушками низкую серятину облаков. Ночью на травы легла изморозь, и утро не справилось, не хватило тепла, чтобы снять с них холодную седину.

Я хорошо уготовил посадочную яму. Специально для ее начинки мы сгоняли с Маргаритой на «жигуленке» к озеру, где наковыряли несколько ведер торфа.

В общем, все сделали по науке. Саженец, аккуратно прихваченный веревочной восьмеркой к колышку, тянулся вверх вроде тонюсенькой антенны, и как-то не верилось, что когда-то, если, конечно, все будет нормально, из него получится дерево, с веток которого в звездные августовские вечера станут обрываться тяжелые яблоки и стук их о влажную землю будет пугать тишину.

— Ты не знаешь, почему ее назвали антоновкой? — спросила жена.

Я посмотрел на ее порозовевшее от нордового ветра лицо и пожал плечами:

— Ты знаешь… не знаю.

Мы замолчали. Задумались… Я вдруг подумал, что если бы был художником, живописцем, то вот, пожалуйста, жизнь предлагает отличную композицию:

…справа обрез зазеленевшего от времени бетонного колодезного кольца с воротом над ним. Чуть подальше, в глубину, угол изрядно послужившего сарая, с приставленной к нему лестницей и опустевшей собачьей конурой. Дальше, по изморозному, отускнелому в бессолнечности дня серебру на траве, — опушка леса, сосновая темень которого резко прострочена белыми нитками безлистных берез. На переднем же плане — двое: он и она, над только что посаженным в землю саженцем, опершись на лопаты, в раздумьях…

Картину можно было бы назвать просто — «Антоновка», а можно было бы и посложней — «Жизнь смысла».

Деревья, люди и книги растут медленно.

Понимаете?..

Мерсрагс

Октябрь — ноябрь 1985 г.

ПОВЕСТИ

ИМЯ… ОТЧЕСТВО… БИЧ

— Который тут Кудлан? Выходи!..

Коридор показался длинным…

— Садитесь.

— Ничего, — глядя капитану в переносицу, сказал Семен. — Постою.

— Садитесь, гражданин.

— Ладно. — Семен сел.

— Фамилия?

— Кудлан.

— Имя, отчество?

— Семен…

— Полностью?

…Мгновенно вспомнилась сцена прощания с товарищами на Огиендо…

— Сергеевич…

— Год рождения?

— С тридцать шестого я…

— Откуда и зачем прибыли в Москву?

— Хватит, начальник. Дай лучше закурить.

— Гражданин Кудлан…

— Уже и гражданин. Эх!

— Довольно. С протоколом знакомы?

— С каким еще протоколом?

— О вашем вчерашнем выступлении?

— Не знаком.

— Ознакомьтесь.

— Так, — сказал Семен, дочитав до конца бумагу.

— Ознакомились?

— Да. Ее нет…

— Кого нет?

— А-а, это я так, к слову…

— Откуда и зачем в Москву?

— Из Огарска, в отпуск.

— Кстати, гражданин Кудлан, при обыске у вас обнаружено вот это. Что это такое?