Тиран - Кристиан Камерон

— Если убийство этих двоих так терзает твою печень, зачем ты их убил? Я был не очень близко, но мне показалось, что и они хотят быстрого конца. — Филокл допил похлебку из чашки. — Арес и Афродита, Киний! Парнишка переживает не из-за того, что ты убил этих двоих. Он только так уверяет себя. На самом деле он знает, что виноват сам. Это он отрубил руку, он сражался, в сущности он и убил. Сколько схваток ты видел?

— Двадцать. Или пятьдесят. Более чем достаточно. — Киний пожал плечами. — Но я вижу, куда ты ведешь своего осла. Хорошо, философ. Я достаточно зрелый человек, чтобы не думать о тех, кого убил, но я все равно думаю о них — отсюда следует, что парень чувствует это острей и винит меня. Ну и что? Его обвинения меня не трогают.

— Ты так думаешь? Еще утром он тебя обожествлял. — Спартанец повернулся и посмотрел на Киния. — Думаю, вам обоим стало бы легче, если бы вы поговорили. Легче и спокойней. Он еще станет хорошим человеком.

Киний медленно кивнул.

— Почему ты с нами?

Филокл широко улыбнулся.

— Бегу от тех мест, где говорят по-гречески.

— Разгневанные мужья?

Киний улыбнулся и встал. Надо побыстрее покончить с этим.

— Думаю, я задавал слишком много вопросов, — улыбнулся в ответ Филокл.

— Честь и достоинство… — начал Киний и посмотрел через костер на Аякса.

— Признайся, Киний. Ты все еще в них веришь. Стремишься к добру. Борешься за достоинство. Иди, скажи это мальчику. — Филокл взмахом руки отослал его. — Ступай. А пока тебя нет, я доем твою похлебку.

Киний выхватил у него свою чашку и, проходя мимо общего котла, наполнил ее. По обычаю, старший ест последним, но все уже насытились, многие съели по две порции, даже рабы. Киний деревянной ложкой выгребал остатки. Пока он наполнял чашку, подошел Антигон — за тем же самым.

— Неплохой прибыток от варваров. Двадцать лошадей, немного золота и серебра, хорошее оружие.

— Поделим после ужина.

Антигон кивнул.

— Людям полегчает.

Прислушивавшийся Диодор кивнул.

— Гракх оставался в живых все эти годы с царем-мальчиком, чтобы умереть на равнине от рук шайки безмозглых варваров. Это нам как кость в горле.

Киний кивнул.

— Я запомню, — пообещал он, встал, подошел к Аяксу и сел с ним рядом. Он проделал это так неожиданно, что парень не успел уйти, только начал подниматься. Но Киний удержал его. — Останься. Как твоя рука?

— Хорошо.

— Длинный порез. Болит?

— Нет.

— Болит. Но если будешь мазать медом и не сойдешь с ума от мух, заживет за неделю. А через две недели перестанет болеть. К тому времени ты забудешь его лицо.

Аякс быстро перевел дух.

— Прости, что убил его, не спросив у тебя. Может, ты захотел бы оставить его. Но он был моих лет и никогда не знал рабства. Без руки, как преступник? Он не смог бы жить — раб-калека.

— Но разве поэтому то, что случилось, правильно? — спросил Аякс. Говорил он спокойно, даже легко, словно ответ не имел для него значения.

— Правильно? Они напали на нас, Аякс. Мы шли по равнине ниже их холмов. Они пришли за нашими головами и нашими лошадьми. В следующий раз мы можем оказаться на их землях — придем к их домам на холмах и подожжем. Так делают воины. Это совсем другое право — право силы, один полис против другого: ты веришь, что люди, проголосовавшие за войну, сделали это не без основательных причин, и исполняешь свой долг. Это просто право — право сопротивляться нападению. Например, убийство вора.

— Ты убил их обоих. А потом сказал… сказал, что так всегда: сильные убивают слабых.

Уже не так спокойно.

— Позволь сказать тебе правду. Неприятную, но если ты с нею справишься, может, из тебя еще выйдет хороший воин. Готов?

— Попробуй.

— Я начальник над вами. Верно?

В Древней Греции полис — городская община, разновидность города-государства.

— Да.

— Это значит, что я делаю самое трудное. Убивать невооруженных людей — трудная работа. Иногда нам всем приходится это делать. Но обычно это делаю я. Чтобы не пришлось делать остальным.

Аякс некоторое время смотрел в костер.

— Ты говоришь так, словно это достоинство.

— Я еще не закончил.

— Ну так продолжай.

Аякс повернулся и посмотрел на него.

— Когда вступает в войну полис, или вся Греция, или вообще весь эллинский мир — подумай об этом. Все ли мужчины уходят на войну?

— Нет.

— А все ли воины идут? Все те, кто подготовлен к войне?

Аякс невесело рассмеялся.

— Нет.

— Нет. Идут немногие. Иногда чуть больше, чем немногие. И вот что единственное делает их ремесло благородным: они тем самым дают остальным возможность не идти на войну.

— Но ты наемник! — выпалил Аякс.

— Ты знал это до того, как пошел с нами.

— Да. Почему, по-твоему, я чувствую себя таким малодушным? Я заранее знал, что здесь будет, и все равно пошел, а теперь не могу этого вынести.

По щекам Аякса текли слезы.

— Я сражаюсь за других. И ради своей выгоды. Это трудная жизнь, полная жестоких людей. Не советую тебе становиться одним из них, Аякс. Если хочешь вернуться, я пошлю с тобой кого-нибудь к переправе. С другой стороны, если захочешь остаться, ты должен ответить себе, сможешь ли ты это воевать и оставаться хорошим человеком. — Киний встал; ноги и бедра заставили его ощутить свой возраст. — Дальнейшее тебе тоже не понравится. Это самое отвратительное — после убийства. Но тебе придется понять. — Он потер небритый подбородок. — К тому же дележ добычи — неотъемлемая часть войны. Это есть в «Илиаде» и, значит, не может быть неправильно.

Киний положил руку мальчику на плечо, и Аякс не отстранился. Потом он отошел, отдал чашку рабу, вымыл руки в кожаном ведре и остановился возле Диодора и цепочки захваченных лошадей. Кракс выложил все ценное с тел на окровавленную попону под ногами. Его лицо не выдавало никаких чувств, но Киний заметил его напряженную позу и плечи — может быть, он узнал застежки и украшения, лежащие на земле.

Кинию не пришлось сзывать людей. Он поднял руку, прося внимания.

— Уважаемые господа! Согласно нашему обычаю, мы разделим добычу по заслугам и по очереди. Уважая интересы каждого в отряде. Я беру это.

Киний порылся среди застежек и взял две самых больших золотых. Каждая стоит не менее двадцати серебряных сов, этого хватит, чтобы много дней кормить лошадей в городе. Никто не возразил, хотя это явно была самая ценная добыча.

Потом Киний показал на Ателия.

— Он их обнаружил и предупредил нас. К тому же убил четверых. Предлагаю ему выбирать первым.

Предоставлять новичку, тем более варвару, право первого выбора не принято. Послышался гомон, но негромкий. С одной стороны, делить было особенно нечего, первый выбор не сулил груду золота. С другой, люди, возможно, соглашались, что скиф спас их всех или по крайней мере облегчил бой. Первым поднял кулак Антигон, тоже варвар по рождению.

— Первый выбор! — сказал он.

Остальные подхватили этот возглас.

Ателий осмотрелся, словно убеждаясь, что избран, улыбнулся до ушей. Потом прошел к захваченным лошадям и сел боком на самую крупную из них, светло-гнедую кобылу с маленькой головой, явно персидских кровей. Скиф громко крикнул: «Ип, ип!», спрыгнул и стал отвязывать лошадь.

Киния не удивило, что скиф выбрал лошадь, а остальные остались довольны: им хотелось получить свою долю того, что лежало на попоне. Обычай предоставлять право первого выбора самому доблестному — обоюдоострый меч: может прославить человека, а может вызвать общее недовольство. Но выбор Ателия снискал ему доброе отношение остальных или, возможно, еще более доброе.

Дальше дележ шел строго по старшинству. Вторым выбирал Никий, и, как ни горевал по убитому Гракху, выбирал тщательно — и выудил из груды тяжелую серебряную гривну на цепочке, стоимостью не менее месячной платы.

Хотя оружия у гетов было немного, они носили украшения и монеты. Люди Киния по очереди выбирали, и после того как все выбрали, на ткани осталось еще много вещей. Аякс не участвовал в дележке, но Филокл участвовал — и никто не возразил: спартанца уже признали.

Киний снова созвал всех, и в итоге большинство получило серебра не меньше чем на десять сов, а кое-кто — и гораздо больше. После второго выбора оставалась преимущественно бронза и несколько маленьких серебряных колец.

— Рабы, — распорядился Киний.

Он указал на попону. Раб Аякса подошел охотно: благодаря возрасту и опыту он стал главным рабом и без колебаний взял и надел на руку самое большое серебряное кольцо. Потом подмигнул Краксу.

На лице Кракса в свете костра видны были следы слез, как ручейки на склоне холма после бури. Тем не менее он наклонился и взял последнее серебряное кольцо. Они разделили между собой бронзовые монеты. Никто не следил за последней дележкой: все осматривали лошадей, обсуждали их мелкие стати и жаловались, что скиф забрал лучшую. Пока делили лошадей, солнце зашло за холмы.