В черной жаркой Африке … (СИ) - Юшкин Вячеслав

Пожалуй, — кивнул командир. — Кубинцам можно сказать следующее: вся эта трагическая случайность произошла оттого, что по агентурной линии нас неправильно информировали. Может быть, это было сделано неумышленно. Может быть, имела место провокация. Все это чистая правда…

— Другими словами, вы публично расписываетесь в собственной некомпетентности? — с улыбочкой спросил генерал-замполит. — Признаете, что не смогли отличить провокацию от правдивой информации? Это, конечно, не политическое упущение — но это серьезнейшее служебное упущение… Скажу вам откровенно, как коммунист коммунисту — это я тоже намерен отразить должным образом, когда буду составлять докладную…

— Это, конечно, мое личное мнение, но вашему командованию следовало бы тщательнее подходить к отбору офицеров, направляемых в столь сложный регион… — сказал Иванов с самодовольной уверенностью в себе.

— Действия командования обсуждать не приучен, — кратко ответил командир.

— И совершенно правильно, — буркнул Иванов, заглянул в лежащую перед ним бумажку. — Вы, надеюсь, поняли главное? Ваши действия получат там, — он величаво направил указательный палец в потолок — крайне негативную оценку и с военной, и с политической точки зрения, о чем должен вас честно и открыто предупредить… — он снова глянул в бумажку. — Да и с моральным обликом, как мне докладывают, у вас обстоит не лучшим образом… Лейтенант Кузнецов…

— Да, товарищ генерал-майор?

— Что за шашни вы там разводите с иностранной гражданкой? Я имею в виду переводчицу.

Я легонько пожал плечами:

Мы с ней координируем некоторые совместные действия определенных служб…

— И в койке тоже координируете? — с довольно гаденькой улыбочкой осведомился Иванов. — Когда на ночь исчезаете из расположения части и объявляетесь только поутру? Да еще самым беззастенчивым образом обжимаетесь в машине?

Иванов наставительно сказал:

— Товарищ лейтенант, зарубите себе на носу: конечно, с Республикой Куба мы находимся в союзных, можно сказать даже, братских отношениях. Но это не означает, что эти отношения нужно доводить до совместных кувырканий в койке. Речь, повторяю, идет об иностранной гражданке.

Я видел, как Петров украдкой покосился на напарника, как по его лицу пробежала легкая тень недовольства. Но он тут же придал себе самый равнодушный вид: ну понятно, и ему против этакого рожна не попрешь… Он только проворчал:

— В конце концов, главное не в этом…

— Ну разумеется, — живо подхватил Иванов. — Однако никак нельзя упускать и такие вроде бы мелочи. Моральный облик советского человека, представляющего здесь нашу Родину в столь непростых условиях, должен быть безупречен… Я надеюсь, товарищ лейтенант, вы сделали для себя должные выводы?

— Так точно. «Умеет работать, сволочь, — подумал я не без некоторого уважения. — Вроде бы и не было посторонних свидетелей их расставания с смуглянкой, а вот, поди ж ты…»

— Ну что же… — сказал Петров, словно подводя итог. — Некоторую ясность мы внесли… И вот вам мой дружеский совет, товарищи офицеры: постарайтесь жить скромнее… Вы поняли?

Иванов добавил:

— Если случится очередное ЧП или… — он многозначительно глянул на меня, — или какая-нибудь аморалка… Дела, я обещаю, примут гораздо более жесткий оборот. Напоминаю: при всем вашем нынешнем выгодном положении вы остаетесь частичкой Вооруженных Сил, что является как большой честью, так и большой ответственностью…

Из здания они вышли молча, понурив головы. И довольно долго еще шагали молча по вымощенному булыжником плацу. Потом командир словно скинул с себя тяжелый груз, его походка стала чуть ли не пританцовывающей, и он довольно громко замурлыкал под нос:

— А если что не так — не наше дело, как говорится — Родина велела… Как славно быть ни в чем не виноватым, солдатом, солдатом…

Ну вот, сейчас явно предстоит огрести еще и от кубинцев, — думал я, сидя в приемной генерала Санчеса. Вот только почему генерал вызвал его одного, а не всех ? Или у них свои традиции, и принято вздрючивать конкретного командира, не выясняя, кто его послал и зачем? Вроде бы не должно так быть…

Минут через десять из кабинета вышли трое кубинцев — без знаков различия на пятнистых комбинезонах, но, судя по возрасту и осанке, старшие офицеры, уж такие вещи опытный армеец определяет легко. Едва они вышли из приемной, адъютант, словно имел надлежащие инструкции заранее, любезно сказал:

— Прошу вас, компаньеро.

Вошел не без внутренней робости. Однако Санчес, расставлявший на столе уже знакомый по прошлому разу дастархан, вовсе не выглядел сердитым, наоборот, улыбался вполне радушно. Что-то это никак не походило на подготовку к грядущему разносу… Пожав ему руку, Санчес сказал:

— Я слышал, у вас неприятности?

— Идиотская нестыковка получилась.

— Или провокация, что вероятнее всего, — сказал Санчес. — Мне уже доложили подробно. Здесь столько двойных и тройных агентов, что ничему уже не удивляешься… Вам грозят неприятностями? И отнюдь не ваше непосредственное начальство?

Я уклончиво пожал плечами: каким бы легендарным ни был Санчес, друг и ближайший союзник, он все же представляет другую армию. Честь мундира требует не выносить сор из избы. Будь на его месте свой, но принадлежащий, скажем, к сухопутчикам, точно так же следовало бы промолчать…

— Не принимайте все слишком близко к сердцу, — сказал Санчес. — Я встречался с главным военным советником и, думается, сумел ему объяснить, что в сложной работе неизбежны трагические случайности. Так что можете считать, что эта печальная история списана в архив…

Вспомнив физиономию Иванова, исполненную гнусненького охотничьего азарта,я мысленно добавил: списана, да не вся. Замполит преспокойно может накатать телегу по своей линии, в чем ему никто не сможет воспрепятствовать…

Санчес наполнил рюмки:

— Сейчас предстоит выпить за вас, компаньеро . Вы не знаете испанского, но все равно, взгляните…

Он подал небольшой бланк сугубо официального вида: с кубинским гербом справа, какой-то, несомненно, военной эмблемой слева, замысловатой подписью внизу и двумя печатями, круглой и пятиугольной. Весь текст был напечатан типографским способом, но в свободную строчку, каллиграфическим почерком, черными чернилами (и, разумеется, на латинице) вписаны его имя и фамилия. Коим предшествовали два непонятных слова.

— Командующий только что подписал представление, — пояснил Санчес. — Лейтенант Виктор Кузнецов представлен к награждению медалью «Гранма» — как и все остальные, участвовавшие в захвате того мерзавца. Важная птица, давно гонялись… Скажу вам по секрету, что еще не было случая, когда Гавана отклоняла бы представления главнокомандующего. Так что вручение медали — вопрос времени. Мои поздравления, компаньеро.

Я неловко ерзнул на стуле. Поскольку награда была кубинская, уж, безусловно, не стоило вставать навытяжку и рявкать «Служу Советскому Союзу!» А как полагалось поступать в таких случаях у кубинцев, я представления не имел.

— Сидите, сидите, — сказал Санчес, очевидно, заметив его растерянность. — Стоять навытяжку будете через недельку, когда я вам буду вручать медаль…

Вот теперь настроение поднялось. Конечно, щенячьего восторга не испытывал, но тут у любого его ровесника душа воспарит на седьмое небо: получить славную боевую медаль, названную в честь легендарного корабля, к тому же из рук легендарного генерала…

— Поздравляю! — Санчес поднял рюмку. Разделавшись со своей, я неожиданно бухнул:

— А я когда-то нес ваш портрет. Чуть ли не двадцать лет назад, в пионерском лагере…

— Я, наверное, был еще с бородой? — усмехнулся Санчес.

— Да, как все.

— Вот это и есть самое неприятное в жизни, — доверительно сказал Санчес. — Когда твои портреты вешают во множестве, носят… Не ради этого старались. Как человек, знающий толк в проблеме, могу вам пожелать одного: чтобы вам никогда не пришлось видеть, как ваши портреты вешают или носят. Возможно, это и необходимо с точки зрения агитации и пропаганды, но самому оригиналу это не доставляет ни малейшего удовольствия…