Аборт - Юрий Бригадир

С мобильником в руке я подошел к лежащему морской звездой харону и сел рядом с ним на корточки. Ничего замогильного или хотя бы необычного в нем не было. Простой мужик в пыльной то ли спецовке, то ли униформе, сроду не чищенной. Глаза его были тщательно закрыты, а пулевое отверстие было почти по центру груди, с небольшим смещением влево. Крови не было, только черное аккуратное пятно. Я еще подумал, отчего бы ему не открыть глаза, и как только мне это пригрезилось, он тут же без всякой подготовки их распахнул.

От неожиданности я отпрянул. На меня глядела бесконечная звездная бездна, а в ее глубине бушевал ледяной черный огонь. Но харон почти сразу опустил веки и больше их не поднял. Через секунду он стал погружаться в гравий, словно это был зыбучий песок. А еще через минуту на пляже никого не осталось кроме меня и рыбака, которому по барабану была вся осетрина мира в принципе.

— Зачем же тогда леска? — спросил я, отряхиваясь и приходя в себя.

— А чтоб ты спрашивал, — крякнул мужик, скрупулезно, не отвлекаясь на пустяки, допил бутылку, подумал и достал следующую.

— Антураж?

— Реквизит! — поправил рыбак.

— Черт… как мне этого всегда не хватало! — жарко и голодно прохрипел я.

— Бухла? — спросил любитель портвейна.

— Посидеть, блядь… — сказал я и пошел к машине.

Даже после смерти сидеть было невыносимо и как-то неправильно…

Все же я снял кобуру с пистолетом и бросил на заднее сидение.

Так-так-так-так…

Что теперь?

Я резво крутил баранку, с трудом находя дорогу. Видимо, я пропустил нужный поворот, потому что сначала попал на импровизированную свалку, потом на стройку, потом чуть не врезался в мирно жующую корову, и только потом сообразил как, собственно говоря, выехать.

Ну-ну-ну…

Делать-то что?

По Большевистской я проехал до Речного, потом поднялся на Восход, потом добрался до ГПНТБ и там надолго застрял возле фонтана.

Да-да-да…

Я не знаю, что мне делать, мать вашу!!!

Ты карабкаешься, лезешь наверх всю свою жизнь, ты спешишь утолить голод непонятно чего, ты делаешь вещи, которые любая собака считает бессмысленными, ты не слышишь чужих голосов, ты рвешься, из всех сил рвешься туда, где какая-то дрянь невыразимо блестит и переливается, тебе кажется, что еще немного — и ты достигнешь идеального то ли согласия, то ли равновесия с самим собой, и что ты сможешь, наконец, заняться тем, что ты давно даже не хотел, а кроваво, до сумасшествия сначала жаждал, а потом затаил в себе это все, прижег как болячку и заставил забыть.

Но когда закрываются одни двери, а открываются другие, тебе нечего сказать самому себе.

И ты стоишь в этом тамбуре, и единственное, что чувствуешь в себе — пустоту пляшущего эха.

Больную простуженную пустоту…

Край

Поставив машину по ветру так, чтобы она все время получал порцию влаги и забравшись прямо на крышу Форда, я лежал там целый день, пока не стемнело. Я всегда хотел это сделать, но жаль было мять шедевр автомобильной промышленности, безумно жаль. А хотелось. Но опять же жаль.

Детские звонкие, юношеские ломающиеся, женские страстными колокольчиками и мужские хриплые голоса крутились вокруг, почти не мешая. Фонтан исправно исполнял свой танец, строго по законам природы обдавая меня влагой, а я закрыл глаза и уже выучил, когда обрушится на меня циклический теплый ливень, а когда нет. Потом откуда-то понаехали байкеры и стали рычать всеми своими форсированными донельзя двигателями с чисто номинальными глушителями.

С беспредельным удовольствием вымокнув до нитки, я залез в салон и позвонил Сереге.

— Ну, как ты там, терминатор?

— Нормально, — тяжело дыша, но с усмешкой ответил дружище и добавил, — погоди, я тут малость запарился, перезвоню…

— Да не вопрос! — ответил я, завершил звонок и тут же набрал Галю.

Трубку сняли сразу, но был просто белый шум.

— Солнышко! — безрезультатно добивался я, и уже когда хотел нажать красную кнопку, она ответила:

— Сердце болит… полчаса назад эта сука позвонила.

— Какая сука? — удивился я.

— Подруга, какие еще суки бывают…

— А…

— Ты не звони мне больше. Ты мне живой нужен был, а сейчас зачем это все? Одно расстройство.

— Как скажешь…

— Погоди… — попросила она.

— Да?

— Сейчас-то врать зачем… Звони иногда. Но не часто. Нет, часто звони… Каждый день!!! — она заплакала.

Я мгновенно устал, запрокинул голову и вспомнил шутку, про то, как делают женщин. В пять лет девочек отвозят в Тибет и до самого совершеннолетия учат сверлить мозг. А потом отпускают и берут расписку о неразглашении. Похоже, это самая что ни на есть правда. Потому как они его сверлят даже мертвым. Я так понимаю — по привычке и дабы не потерять квалификацию.

Двадцать минут мы говорили ни о чем. Потом десять обо всем. Потом пять о сексе, потом я решил последовать одному из миллиона ее противоречивых советов и больше никогда ее не беспокоить.

«Нахер мне все это нужно», — подумал я и очень нежно поцеловал ее на прощанье.

Ночь манила, шуршала, дышала запахом еще горячего асфальта, фонтанирующей, светящейся всеми цветами радуги воды, орала в уши хрустом жрущих кого попало и ебущих все, что шевелится, насекомых, валялась на пьяных летних бархатных газонах и ревела от любви к самой себе.

Я нажал на газ и рванул в центр города. Выезжая на дорогу, я переехал какую-то трубу, отчего автомобиль встряхнуло и, ни с того, ни с сего, взревела радиостанция, которую я вообще не включал. Я еще подумал, что это Рамштайн, но слова были абсолютно русские:

…ты смешал чепуху со смыслами,На земле мерещатся трещиныТы уже захлебнулся мыслямиРастворяющими, зловещими.Слепота обласкает зрячего,Тех, кто слышит, убьет молчание.Ты на пса похож на бродячегоОбреченного до скончания…Ослепи меня, оглуши меня!Не заботься уже о раненом!Назови ты тоску по Имени,Напои меня черным пламенем!В этом мире без покаянияНе останется света, кромеАнтрацитового сиянияВодопадов из мертвой крови…

— Что! — заорал я, выворачивая руль с одновременным торможением, отчего меня тут же развернуло поперек полосы и два машины пробили меня насквозь, исчезнув в темноте. Причем они, судя по траектории, почти меня не заметили.

Музыка из колонок смолкла и вкрадчивый голос странного диджея произнес:

— Надеюсь, вам понравилась последняя вещица наших гостей. Кстати, я их как-то спросил, почему они назвали себя Red Death и не связано ли это, например, с Кинчевым или, что логичней, с Эдгаром Алланом По. Ответа я не получил, но зато получил автограф…