Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

Но и в те поры находилось достаточно дармоедов, побродяг и всякой сволочи, которая шляется по свету и живет лишь подаянием. Учуяв, где пахнет краюхой хлеба, эти бродяги охотно вступали в разговор. Нетка считала их пропащими людьми, но, уповая, что какая ни то добрая душа на противоположном конце Чехии сделает то же самое для Петра, выносила попрошайкам миску каши и хлеб. Когда же босой хитрован, насытившись, утирал губы, она расспрашивала его, окрепло ли здоровье королевича Вацлава, и что слыхать о доброй королеве, и против кого теперь затевает войну король.

Само собой, нищие редко когда имели представление о предприятиях государя и королевы. Правда и то, что, даже когда они что-то знали и отвечали Нетке, из речей их она могла уразуметь лишь малую толику, но в отличие от тех, что посмеивались над простаками, все-таки сообразила, что между Филиппом и чешским королем возродилась дружба и что их детишки — то бишь Вацлав и Кунгута — обручены меж собой.

Потом дошло до Нетки, что Филиппа убили и что Дитрих, брат отвергнутой королевы Адлеты, требует кары и возмездия Оттону Брауншвейгскому, а Оттон объявил чешского правителя отступником. Услышала она и о бунте, который Пршемысл, надо думать, подавил, и наконец, дошла до нее весть, что в Немецкой империи воцарился новый король, что новый король питает расположение к Пршемыслу и что они вместе с папой поддерживают его власть и права Чешской земли.

Когда Вацлаву исполнилось одиннадцать лет, по Чешским землям было объявлено, что он будет провозглашен королем Чехии. Тут Нетка повесила себе на шею три денежки, добытые ее матерью в Граде во время праздника по поводу крещения королевича, накрыла коня попоной и в сопровождении слуги отправилась в Град. Во время правления Пршемысла еще жив был обычай, дозволявший простолюдинам во время торжеств появляться во внутреннем подворье Града. Народу выносили еду и кувшины с пенистым пивом. Потом являлся слуга и разбрасывал на подворье серебряные денежки. В день крещения Вацлава король соблюл старый обычай лишь наполовину. А что осталось of обряда одиннадцать лет спустя?

Когда Нетка приблизилась к Граду, она наткнулась на живую стену: народу налетело словно мух.

— Эгей, расступитесь-ка маленько!

— Да кто это есть? Графиня с Житного поля или с Лужайки? Где же это вы, сударыня, так замешкались? Король ждет не дождется!

Нетка, не обращая внимания на насмешки, пробилась к стражнику.

— Впусти меня, добрый человек!

Стражник вместо ответа погрозил ей обушком и сказал на ломаном чешском:

— Проваливай отсюда, старая ведьма! Заслышав эти слова, кое-кто рассмеялся, но многие почувствовали горечь: не нравилось им, что король заводит никудышные порядки, и люди переговаривались меж собой о преемстве, которое восстановил князь Бржетислав. Нетка, вне себя от страха, переводила взгляд с одного на другого. Потом сняла с шеи монисто из трех денежек и, позвякивая ими, отправилась восвояси.

ДВА ЕПИСКОПА

С княжеского соизволения один весельчак по имени Даниэль был избран некогда Пражским епископом. Он принял высокий сан, стал архипастырем, но в привычках своих мало переменился. Остался капризен, легкомыслен, а что до защиты прав Церкви, то тут недоставало ему ни наблюдательности, ни знаний, ни воли. Преданный королю, он нимало не думал о папе. Плохо следил за исправлением нравов, и в конце концов каноник Арнольд, пробсты и деканы подали на него жалобу. Епископ пытался выкручиваться, дело затягивалось, а между тем на престол сел Пршемысл Отакар. Когда жалобы и недовольства дошли до королевского двора, пригласил правитель епископа на аудиенцию. Даниэль пришел к королю и поклонился ему не как священнослужитель, а как человек светский, привыкший жить в согласии и мире. Лицо его являло хитрость и веселость. Был он тучен, высок, хоть и сутуловат, губы имел пухлые, слезящиеся глаза и длинные, до колен, руки. Говорил нараспев и весьма остроумно. Королю, когда он слушал его, право, было над чем посмеяться. Этот незадачливый священник нравился Пршемыслу Отакару, он ласково беседовал с ним, пользовался его услугами в деле развода и частью из благодарности, а частью — по доброте душевной попросил Иннокентия III, чтобы названного епископа тот не судил слишком строго. После чего, папской милостью Даниэлю выпало полное отпущение грехов, и еще целых двенадцать лет он беззаботно пребывал в своей должности. Но после его смерти епископом стал настоятель Ондржей, муж строгого нрава и безупречной жизни. Едва король ввел его в сан, как он подал кучу жалоб и, вопреки тогдашним обычаям, потребовал, чтоб и король, и вельможи, и земские посадники уважали права, закрепленные за духовенством.

— Вы вольны простить или возненавидеть меня, благородный король, ваше дело поступить, как сочтете нужным, но я настаиваю, чтобы при распределении бенефиций соблюдались права епископа, чтоб священников судили церковным судом и чтоб подданным духовников не чинилось притеснений.

— Я готов признать, епископ, что никто не убережен от ошибок, и могу себе представить, что судьи или посадники не всегда исправно ведут дела. Но хочешь, я скажу тебе, на какой грех своих подданных я взираю с наибольшим отвращением? Это — чванство!

Меж королем и епископом возник по этому вопросу спор, и судьей в этом споре стал папа Гонорий, преемник Иннокентия. И случилось так, что разгневанный папа и епископ Ондржей приняли постановление, чтобы в Чехии не отправляли более святого богослужения, и при этом великое множество знатных вельмож оказалось отлучено от Церкви.

И тогда король, тоже распаленный гневом, наложил арест на все епископские поместья и доходы, несправедливо обошелся с имуществом священнослужителей, а грамоты, документы и старые рукописи развеял по ветру.

Некоторые священники, дабы удержаться при дворе, воспротивились церковным указам, и папа строго покарал их.

В то время, а было это в воскресенье, после полудня, в пражское подградье примчался на осле наш знакомец Бернард.

Что такое? Он не узнал торжища у Тынского двора. У входа в костел — священник, снявший капюшон, ворота на запоре, колокол не звонит.

— Что тут попритчилось?

Богатые купцы, ремесленники, лавочники, простолюдины — все запричитали в один голос:

— Отче, откуда бы ты ни явился, если ты посвящен в сан и милосерд душою, побудь здесь с нами и не откажи в благословении: ведь так тебе повелел Бог!

Бернард был несколько смущен, но отказывать он не умел. И вот, отпустив ослика, стал он отправлять молитву. Когда он прочитал две фразы из «Верую», столпился вокруг него народ, так что яблоку негде было упасть. Но — ах, какое несчастье! — уже верхами скачут к нему прислужники епископа, вот они переходят в галоп, а один из них, соскочив на полном ходу, голосит:

— Так-то ты считаешься с постановлениями епископа!

Тут прислужник, что схватил Бернарда под микитки, заметил, что у него и тонзуры-то нет.

— Боже милостивый, хорош гусь! Молится, благословляет, проповедует, а у самого голова не священника, а ворона!

Епископские слуги пришли в дикую ярость, и трудно вообразить, что произошло бы с Бернардом, если бы случайно не проезжал поблизости вельможа, который, сколько себя помнил, выискивал, где затевается драка. Видя целую свору епископских бирючей, знатный господин не стал утруждать себя расспросами, схватил Бернарда, поднял его будто перышко, и в мгновенье ока монах очутился на осле.

Потом Бернард вместе с вельможей рысью помчались на Град. Когда их обступила стража, вельможа сказал так:

— Я привел сюда монаха, который выступил против епископа. Не выгоняйте его, отведите ему уголок где-нибудь в хлеву, а ослик пусть устраивается где ему вздумается!

ПОУЧЕНИЕ

У Пршемысла была дочь — нарекли ее Анежкой — и она даже среди своих сестричек выделялась особой прелестью. Король уже в раннем детстве обещал ее руку какому-то польскому воеводе. Но тот воевода-умер, и когда власть Пршемысла укрепилась, а необыкновенная прелесть этой девушки стала явной, дядья и родственники принялись уговаривать Пршемысла, дабы подыскал он ей жениха королевской крови.

Меж тем принцесса проводила дни в Доксанском монастыре. Изучала Писание и Заповеди Святой Церкви. Когда ей исполнилось восемь лет, стала она такой красавицей, какую даже среди людских созданий и представить невозможно. Волосы у нее были каштановые, слегка волнистые, нос тонкий, гордый, хорошей формы, кожа нежная и шелковистая. Но мало этого! Это еще ни о чем не говорит, ибо за красотой, которую можно видеть и выразить словами, скрывалась мощь и красота потаенная, как в мече таится сила ударов и слава побед. Одним словом, свойства, умом непостижимые: неизъяснимое блаженство пополам с благостной печалью и восторженной радостью, некое особое дыханье, от которого рвется ввысь человеческое сердце, единство падения и взлета, глубины и возвышенности, необъятности и цельности, пронизанные бурным чувством, — эти необыкновенные свойства делали Анежку несказанно совершенной. Ясно было, что для этого создания тесен даже удел королевы.