Дневник провинциальной дамы - Делафилд Э. М.

Весь вечер пишу Роберту длиннющее письмо с прилагающимся списком обязанностей горничного. (Снова начинаю сомневаться в своем решении при мысли о том, что он будет приносить мне чай по утрам, и советуюсь с Роуз, но та уверенно заявляет: «Представь, что это официант в Иностранном Отеле!» Сразу вспоминаю множество неловких эпизодов, которые предпочла бы забыть.) Также отправляю Роберту подробные инструкции относительно того, как сообщить об этом нововведении Кухарке. Роуз снова демонстрирует прогрессивный подход и говорит, что Кухарка, наоборот, будет довольна.

Почти всю ночь раздумываю над вопросом успешного ведения хозяйства и далеко не в первый раз говорю себе, что мои способности в этой области очень, очень ограниченны. Засыпаю, не успев осознать всю полноту этого открытия.

25 марта. Возвращаюсь домой к Роберту, Хелен Уиллс и новому горничному по фамилии Фицсиммонс. Говорю Роберту, что звать его так решительно невозможно. Роберт интересуется почему. Отвечаю, что, раз он сам не понимает, объяснять бесполезно. Роберт предлагает обращаться к горничному по имени. Таковым, после небольшого расследования, оказывается Говард. Это выше моих сил, так что в итоге я говорю просто «вы», а в разговоре с Робертом иронично называю горничного «Говард Фицсиммонс». Так себе выход из ситуации.

Пытаюсь рассказать Роберту о Лондоне (без упоминания Выставки Итальянской Живописи), но поговорить нормально не дает керосиновая лампа, которая слишком разгорается, а еще надо ответить на письмо по поводу Ежемесячного Собрания в Женском институте, заменить в спальне стаканы, которые, похоже, разбила Этель, разобраться с пропажей верха от пижамы и двух столовых салфеток в прачечной и объяснить Говарду Фицс. его обязанности. (NB. Ясно дать ему понять, что, когда тебе поступает указание, не надо отвечать: «Ага, ладно!» Следует донести это до него четко и твердо, только пока не знаю, какими именно словами.)

Роберт благосклонно выслушивает мой рассказ о Лондоне, но, кажется, его больше интересует моя встреча с Барбарой Бленкинсоп (с которой я, вообще-то, могу в любое время увидеться в деревне), нежели мои мысли по поводу «С девяти до шести»[89] (давно не смотрела настолько хорошего спектакля!) или значительно возросшей интенсивности уличного движения за последние годы. Порциями рассказываю Роберту о новых нарядах. Он спрашивает, куда я собираюсь их носить, и я совершенно справедливо замечаю, мол, никогда не знаешь, что может пригодиться, и на этом разговор заканчивается.

Пишу Анжеле длинное письмо с целью невзначай упомянуть о выдающихся подругах Роуз, с которыми познакомилась в Лондоне.

27 марта. Анжела отвечает, но мало пишет о светских кругах, в которых я вращаюсь, зато просит полного отчета о впечатлениях от Выставки Итальянской Живописи. Они с Уильямом специально ездили в Лондон и побывали на выставке трижды. Могла бы сказать, но, разумеется, не стану, что Уильяма, должно быть, все три раза тащили туда силой.

28 марта. Во «Время не ждет» превосходная, но крайне неутешительная статья Бернарда Шоу о женщинах, основные положения которой можно отнести к большинству из нас. Уже не впервые думаю, что долг умных женщин по отношению к представительницам своего пола – рассказывать им неприглядную правду о самих себе. В то же время лично мне неприятно было бы услышать такую правду. В частности, меня не оставляет в покое мысль из последнего абзаца, касающаяся моего несомненного несовершенства в вопросах воспитания Робина и Вики. Я и так часто задумывалась, а не Ошибка ли природы – Матери? Теперь могу с определенностью утверждать, что да.

Любопытные размышления о том, как и кем их лучше заменить, прерывает необходимость проверить, прибрал ли Фицс. гостевую спальню согласно указаниям. Испытываю невыразимое отвращение, оттого что он сидит в спальне на кресле, взгромоздив ноги на подоконник. Говорит, что «ему как-то нехорошо». Опешив от всего этого гораздо больше, чем он, теряю самообладание настолько, что говорю: «Пойдите к себе». После понимаю, что можно было подобрать более подходящие слова.

2 апреля. Заходит Барбара и спрашивает, можно ли поговорить со мной конфиденциально. Заверяю ее, что да, и сразу же выставляю Хелен Уиллс с котенком за окно, дабы ничем не нарушать доверительную обстановку. Лопаясь от нетерпения, жду, что мне по меньшей мере сообщат о помолвке. Стараюсь сохранять серьезное и сочувственное выражение лица, пока Барбара говорит, что порой очень сложно понять, в чем состоит Истинный Долг. Она всегда полагала, что высшее предназначение женщины – хранить домашний очаг, а главное в ее жизни – снискать любовь Добропорядочного Мужчины. Я поддакиваю. (Поразмыслив, обнаруживаю, что не согласна ни с одним из этих утверждений, и поражаюсь собственному неприкрытому лицемерию.)

После долгого вступления Барбара признается, что Кросби предложил ей выйти за него замуж (произошло это в Зоопарке) и поехать в качестве его жены в Гималаи. И вот тут, по словам Барбары, начинаются сложности. Может, это старомодный взгляд, а она, без сомнения, старомодна, но разве может она оставить матушку одну? Нет, не может. А бросить Кросби, который говорит, что никого прежде так не любил и не полюбит? Тоже не может.

Барбара всхлипывает. Я ее целую. Именно в этот момент Говард Фицсиммонс приносит чай. В замешательстве сажусь на место и замечаю, что нарциссы у Викария нынче расцвели раньше наших, а Барбара пускается в рассуждения о вердикте в деле Подмора[90]. Мы неловко топчемся вокруг этих тем, пока Говард Фицсиммонс накрывает к чаю. Разрушение доверительной атмосферы довершают мои вынужденные вопросы о том, желает ли Барбара молока, сахара, хлеба с маслом и так далее. (NB. Обязательно поставить на вид Кухарке этот крохотный кусочек бисквита – впервые появившегося на столе, если правильно помню, недели полторы назад. И сколько можно подавать эти вечные и такие неаппетитные «каменные кексы»?[91])

Заходит Роберт и говорит о свиной чуме, после чего любые дальнейшие откровения становятся невозможными. Барбара уходит сразу же после чая и спрашивает только, не могла бы я Ненадолго Заглянуть к ее матушке. Неохотно соглашаюсь. Барбара садится на свой велосипед и уезжает. Роберт говорит, что эта девушка хорошо держится в седле, но какая жалость, что у нее такие лодыжки.

4 апреля. Иду проведать старую миссис Бленкинсоп. Она, как обычно, закутана в шали, но сменила «Лорда Биконсфилда» на «Фруда и Карлейля»[92]. Говорит, что очень мило с моей стороны навестить бедную старушку и что, надо же, как много молодежи инстинктивно находит к ней дорогу. Наверное, потому, что, несмотря на седые волосы да морщины, она осталась молода душой, хе-хе-хе, а всё благодаря привычке во всем видеть Положительные Стороны. Окольными путями подбираюсь к теме Барбары. Миссис Б. сразу же заявляет, что молодые упрямы и эгоистичны и, наверное, это естественно, но не может не огорчать. Нет-нет, она не о себе печалится, просто ей невыносимо представлять, как Барбара будет страдать от угрызений совести, когда станет Слишком Поздно.

Очень хочется спросить, а как же, мол, привычка во всем видеть Положительные Стороны, но воздерживаюсь. Далее миссис Бленкинсоп произносит длинный монолог. Суть его в том, что (а) миссис Б. осталось пробыть не так много лет среди нас; (б) всю свою жизнь она посвятила другим, но не ждет за это награды, такой уж она человек; (в) она лишь хочет видеть Барбару счастливой, а то, что сама останется одинокой и немощной в свои преклонные годы, не имеет совершенно никакого значения и никого это не волнует. Она ведь никогда не думала о себе и своих чувствах. Ей часто говорили, что для нее будто не существует собственного «я», вот просто совсем.