...Не повод для знакомства - Татьяна Туринская

— Отлично! Жди, Маленькая! — его сладкий голос сменили резкие, противные гудки.

В пятницу ноги сами несли Тамару домой. Еле дождавшись конца четвертой пары, она выскочила из института, забыв попрощаться с подружкой Ирой Дубовиковой. Дома носилась по квартире, наводя порядок, вытирая и без того блестящие, без единой пылинки столы и полки, пылесося и без того безукоризненно чистый ковер. Ее раздражало, до чего же медленно сегодня собирается на дачу мать, до чего же неуклюжа сегодня Надька: ну когда же они, наконец, уедут?!! Ведь уже полседьмого, а они еще топчутся дома, а ведь в семь придет Влад! И, не дай Бог, он появится при родителях — они же сразу все поймут, они же сразу догадаются, чем она намерена заниматься в их отсутствие!

Влад появился только около восьми, когда уже не только уехали родители, но и Тамара почти перестала его ждать, начав сомневаться, что он говорил серьезно. Она металась по квартире, бегала от окна к окну: Влад, Владушка, любимый мой, родной, где же ты? Когда, наконец, мелодично затренькал дверной звонок, Тома была уже в таком состоянии, что готова была целовать ноги своему господину, готова была выполнить любое его пожелание, принести себя, презренную, в жертву своему любимому Владичке.

А Владу того и надо было. Он вполне намеренно опоздал на целый час. Во-первых, на случай непредвиденной задержки дома Сушковых-старших. А во-вторых — чтобы к его приходу Тома была уже, что называется, "тепленькая", готовенькая к употреблению, чтобы не терять драгоценного времени на бессмысленные разговоры. Да и о чем им разговаривать? Его в Тамаре интересовал один конкретный аспект, а познавать ее "суть" ему без надобности, он ее и так…, а "суть" пусть в песок.

Тамара застелила свежее белье на родительскую двуспальную кровать. Выключила верхний свет, зажгла красивые витые свечи, включила тихую ненавязчивую музыку, чтобы ее господину было приятнее. Господин, ни слова не говоря, одарил наложницу быстрым дежурным поцелуем и приступил к удовлетворению своих прихотей. Как и в прошлый раз, наслаждения партнерши его мало трогали. В конце концов, если хочет — пусть удовлетворяет себя сама, он, Влад, не возражает.

Если тогда, в первый раз, Влад хоть немного подготовил Тому, хоть чуть-чуть расслабил ее, приласкав, целуя крошечную грудь и щекоча кончиками пальцев нежное тело, то теперь он посчитал это никчемными излишествами, и вонзился в еще неразогретое, не готовое к вторжению, скованное в ожидании боли тело. И боль не заставила себя ждать, она вновь пронизала Тому, разливаясь по телу кипящим металлом, вонзаясь в плоть не иголками, нет, а раскаленными огненными пиками, какими пикадоры нашпиговывают быков во время корриды. И снова Тома кричала от боли, и опять царапала спину и грудь Влада, пытаясь изгнать его из себя, или хотя бы не всего его впустить, инстинктивно защищаясь от разрывающего ее тело грозного оружия.

Удовлетворенный самец с довольной физиономией откинулся на подушку:

— Что ж ты так кричишь, Маленькая?

Скрючившаяся в луже крови Тамара с трудом прошептала:

— Больно…

— Да брось ты! В первый раз, может, и было больно, но теперь-то о какой боли можно говорить?

Тамара встала с кровати, стыдливо укутавшись в одеяло:

— А это? — указала на обильные пятна крови на еще недавно чистой простыне.

Влад удивленно присвистнул:

— Ни фига себе! У тебя что — дела? Что ж ты не сказала?

— У меня не дела, у меня — ты.

— То есть? — Влад откровенно не понимал появление кровавых пятен.

— То и есть. Ты меня рвешь на части.

— Это я в прошлый раз разорвал тебя, — неприятно, отвратительно пошло захохотал Влад.

Тома молча сняла простыню и пошла застирывать — не дай Бог, увидит мать. Как ей объяснишь, откуда взялась кровь и почему вдруг Тома спала не на своей кровати, а на родительской? Не объяснять же ей, что кувыркаться с двухметровым Владом на односпальной кровати не совсем сподручно!

Стирать, завернувшись в одеяло, было ужасно не удобно. Тома прикрыла дверь, сняла одеяло и склонилась над ванной, подставив кусок простыни под поток воды. Красные струи потекли вниз, разбрызгиваясь на стенки ванной. "Следы моего позора", — с содроганием подумала Тамара. В эту минуту дверь открылась. На пороге стоял совершенно голый двухметровый Влад, отнюдь не испытывая ни малейшего смущения от собственной наготы:

— Так я не понял, это что, правда?

Тома засуетилась, пытаясь прикрыться мокрой простыней. Влад противно захихикал:

— Да ладно, не мучайся, вроде я тебя не видел…

Тома покраснела от его беспардонности и, пряча взгляд, сказала:

— Пожалуйста, уйди. Я сейчас приду.

Ну конечно, так Влад ее и послушал, так он и позволит ей указывать, что ему делать! Подмял ее под себя, усадил голой задницей на стиральную машинку и…

Тома, как могла, сдерживала крики, ведь в ванной проходит вентиляционная труба и прекрасно слышны все более-менее громкие звуки от соседей. Лишь иногда, не в силах терпеть нечеловеческую боль, чудовищный протяжный стон вырывался из ее груди. Нормального человека такой стон напугал бы, но Влада он только еще больше раззадоривал, вгонял в раж. Ему уже хотелось получить удовлетворение не только от секса. Вернее, теперь он получал его не столько от секса, сколько от страданий своей жертвы. Чем больше кричала, царапалась и вырывалась Тома, тем более фантастическое наслаждение получал Влад. Теперь он чувствовал, как каждым резким толчком внутри Тамары надрывает ее плоть. И ему уже хотелось разорвать побольше, побольнее, рвать ее, живую, на клочки. По его ногам текла кровь. Он чувствовал эти теплые тонкие струйки и ему хотелось умыться кровью жертвы. Нет, у него не возникало желания лишить ее жизни, нет — как можно, как же он потом без Тамары утолит свой вечный сексуальный голод, ведь теперь, после этой крови, ни одна женщина мира не сможет удовлетворить его. Но кровь, ее теплая кровь, медленно стекающая по его ногам и смешивающаяся с его семенем, доставила невиданное доселе ощущение бесконечной власти, он упивался сочетанием этих двух чувств — сексуального удовлетворения и власти не только и не столько сексуальной, сколько физической и моральной, ведь он мог делать со своей жертвой все, что угодно, а жертва будет только кусать губы от боли и стонать, стонать, так сладко, что мурашки по коже… Нет, он не будет ее убивать, никогда он не убьет ее. Он будет вечно мучить ее, омывая свои ноги ее кровью. Не это ли высшее наслаждение? А она будет стонать и терпеть, терпеть и стонать, вновь и вновь, отстраняясь от него и в то же время отдавая всю себя на растерзание своему господину…