Журнал Наш Современник 2006 #3 - Журнал Современник

С его сочинениями мне довелось впервые ознакомиться в начале 1990-х годов, когда он ещё подписывался как Мурад Аджиев. Тогда, помнится, ему всячески покровительствовал журнал “Вокруг света”, но особенно благоволила “Независимая газета”. До тех, правда, пор, пока на неё не обрушились отклики читателей, поражённых жутким непрофессионализмом и вызывающей безапелляционностью абсурдных суждений г-на Аджиева. Отклики на его “теории” появлялись и в других изданиях, а в “Литературной России” (1993, N 22) была опубликована моя статья, в которой речь шла о совершенно несостоятельных с научной точки зрения попытках М. Аджиева переписать историю российского казачества (вопреки множеству твёрдо установленных фактов он взялся утверждать, что наши казаки в большинстве своём не часть русского народа, а половцы, порабощенные и насильственно русифицированные “царизмом” в ХVIII-XIX веках). И вот, столько лет спустя я сталкиваюсь с творчеством того же автора не где-нибудь, а в “Литературной России”!..

К настоящему времени М. Аджи выпустил уже несколько книг, но его сочинения по-прежнему бьют все рекорды бездоказательности и абсурдности (достойным конкурентом ему может стать, пожалуй, лишь математик А. Т. Фоменко). Построения М. Аджи не просто сомнительны — они решительно противоречат всему комплексу материалов, накопленных в результате труда многих поколений исследователей, а если и содержат что-то достоверное, то оно, как правило, выдирается из общеисторического контекста и абсолютно неверно трактуется.

“Творческая манера” М. Аджи и других псевдоисториков однотипна, это прежде всего полный произвол в отборе и использовании фактов. Добросовестный исследователь сначала анализирует источники и специальную литературу, а затем делает выводы. У дилетанта же обычно всё наоборот. Вначале он непонятно каким образом (чаще всего — исходя из политических пристрастий) формирует свою точку зрения на те или иные события, явления и процессы (т. е. делает выводы), а затем и специальную литературу, и первоисточники использует таким образом: “находит” в них лишь то, что отвечает его представлениям, — с чем он согласен, причём совершенно независимо от степени достоверности, научной обоснованности “найденного”. Ну, а то, что не подходит, не укладывается в его “концепцию”, в упор “не замечается”, будь оно хоть в сотни раз убедительнее. Дилетанту неважно, откуда почерпнуты нужные ему сведения: из документальных источников или из легенд и мифов, из капитальных трудов серьёзных историков или из легковесных работ таких же дилетантов, из исследований, являющихся последним словом в науке, или из устаревших, давно отвергнутых наукой. Лишь бы эти сведения отвечали его представлениям об изучаемом предмете. С той же целью локальные явления он может представить как глобальные, а встречающиеся в литературе догадки и гипотезы — как твёрдо установленные факты. А если и этого покажется мало для обоснования полюбившейся ему “теории”, если в источниках и работах исследователей содержатся только расходящиеся с ней сведения и “не заметить” их никак нельзя, дилетант действует по принципу: раз факты против меня, то тем хуже для фактов — они объявляются “ложью официальной историографии” или чьей-то “фальсификацией”, а ссылки для обоснования своей точки зрения даются на вообще не существующие в природе, мифические “данные”. М. Аджи, например, утверждает, что отсутствие русского населения на Дону в ХVII веке “статистически… давно доказано” (“Независимая газета”, 10.01.92). Между тем хорошо известно, что в ХVII веке на Дону никакой статистики не было и быть не могло.

“Полемические приёмы” дилетантов могут, конечно, сильно варьироваться, даже отличаться изысканностью, но убедительны они только для таких же дилетантов. Вот Мураду Аджи очень хочется, чтобы его предки-половцы были светловолосыми и синеглазыми и являлись бы не кочевым, а оседлым народом (см: “Мы — из рода половецкого!”, 1992, с. 7, 47). Однако в работах С. А. Плетнёвой, крупнейшего специалиста по археологии и истории Юга России в раннем средневековье, он встретил “не те” взгляды. Мало того, что Плетнёва считает половцев кочевниками (кстати, с полным на то основанием), она ещё приходит к выводу, что если какие-то небольшие группы половцев и могли быть светловолосыми (из-за смешения с остатками древнейшего дотюркского населения степи), то в большинстве своем они являлись монголоидами и, следовательно, были темноволосыми и кареглазыми. В этом её убеждают результаты раскопок половецких захоронений и скульптурные изображения на могильных памятниках — “каменных бабах” (Плетнёва С. А. Половцы. М., Наука, 1990, с. 35, 36). И что же М. Аджи? А он пишет, что ему “стыдно” за Плетнёву. И вся полемика! (“Мы — из рода половецкого!”, с. 19). Или вот не встречает он в отечественной литературе ни одного подтверждения ещё какой-то своей идеи. Как быть? М. Аджи заявляет: “Слава Богу, кроме отечественной есть мировая наука” (там же, с. 47). И — ни имени, ни сноски. В крайнем случае — многозначительное многоточие… Впрочем, даже упоминание в работах М. Аджи какого-либо исследователя ещё не свидетельствует, что оно приведено по делу и к месту.

Наконец, “творческой манере” М. Аджи свойственно широкое употребление выражений типа “как известно”, “абсолютно бесспорно, что”, “не оставляет сомнений, что”, “это уже давно показано в археологии и не вызывает споров” (там же, с. 19, 44, 47), когда речь как раз идёт о вещах совершенно неизвестных, весьма спорных и сомнительных, абсолютно не доказанных или прямо противоположных этим утверждениям. Вот, например, как М. Аджи решает “славянский вопрос”. В книжке “Мы — из рода половецкого!” он уверяет, что славяне IX века — это “жители лесов, обитатели землянок, довольствующиеся собирательством… не ведающие металла”. Дикари, стало быть, живущие в каменном веке, и потому-де они никак не могли построить город Киев. Его построили, конечно же, высококультурные половцы. “Всё это, — пишет М. Аджи, — безоговорочно давно подтверждено историками и археологами, так что открытия в моих словах нет, всё это известно” (с. 4, 5). А в интервью И. Колодяжному в “Литературной России” (от 10.12.2004) М. Аджи заявляет, что во время возникновения Киева “славян ещё не было в природе”, что “они творение иезуитов”, что “славянская культура России” была “построена” лишь в ХVIII веке (“на фундаменте”, конечно же, тюркской культуры).

И всё это пишется на рубеже XX и XXI веков, после трудов наших выдающихся археологов — П. Н. Третьякова, З. В. Седова, Б. А. Рыбакова, посвященных именно этногенезу и ранней истории (в том числе V-VI векам) славян и содержащих выводы, прямо противоположные утверждениям М. Аджи! Неужели он взялся рассуждать на эту тему, не пролистав хотя бы капитальную монографию Б. А. Рыбакова “Ремесло Древней Руси”, не посетив Государственный исторический музей, где выставлены найденные археологами железные орудия славян, в том числе топоры, сошники, лемехи, серпы и другой массовый археологический материал, свидетельствующий, что задолго до IX века славяне не только “знали металл”, но и занимались земледелием? И при этом М. Аджи ссылается на “безоговорочное” подтверждение своих идей именно археологами!

* * *

Историческая наука — не беллетристика, и работа историка, пожалуй, ближе к профессии не писателя, а следователя. Далеко не каждый может овладеть тонкостями этого ремесла самостоятельно, “самоучкой”, не получив соответствующего образования и не поработав под руководством опытного преподавателя. Особенно если речь идёт об изучении отдалённых эпох, от которых сохранилось очень мало источников и они требуют особых навыков и методов работы.

Установление исторического факта — дело не всегда простое, а порой и очень трудоёмкое. Какие-либо сведения о прошлом становятся признанным наукой историческим фактом только в том случае, если исходят из абсолютно достоверных, не вызывающих сомнений в своей репрезентативности источников или подтверждаются несколькими независимыми друг от друга источниками. Когда источников мало, считаются допустимыми и те точки зрения, которые хотя бы не противоречат данным, добытым из достоверных источников. Но тогда речь будет идти уже не о реальных событиях и фактах, а о научных гипотезах. И если подойти с такой строго научной меркой к идеям г-на Аджи, то они не потянут даже на “статус” гипотезы. Их следует признать либо фантазиями чересчур увлечённого человека, либо попыткой фальсификации нашей истории. Хотелось бы, конечно, надеяться на первое…

А вот Куликовская битва, реальность которой М. Аджи категорически отрицает, как раз принадлежит к тем событиям, которые по всем научным критериям можно считать твёрдо установленным историческим фактом, потому что она подтверждается вполне надёжными источниками. Они по-разному передают отдельные, подчас важные детали (численность войск, число погибших и т. д.), так что историки до сих пор спорят по многим частным вопросам, связанным с Куликовской битвой, вплоть до точного местонахождения её. Но то, что она произошла в сентябре 1380 года в верховьях Дона и окончилась победой русского оружия — для серьёзного, квалифицированного историка факт несомненный. Как и то, что вопреки утверждениям М. Аджи свои войска у русских в то время были — и княжеские дружины, и ополчение. И они порой наносили чувствительные удары татарским войскам ещё до Куликовской битвы (наиболее известный тому пример — битва на Воже в 1378 году). А попытки М. Аджи представить Куликовскую битву выдумкой “западных учёных”, действовавших по указке Петра I, просто смешны. Куликовская битва нашла своё отражение в памятниках русской письменности задолго до эпохи Петра I — в ХV-XVII веках (в летописях, в “Сказании о Мамаевом побоище”, в “Задонщине”), а также в фольклоре — русском и южнославянском. И сведения об этом можно почерпнуть в “открытом доступе” любой научной библиотеки, благо что юбилей Куликовской битвы в 1980 году ознаменовался изданием множества работ, написанных об этом событии крупнейшими историками-медиевистами (см.: Куликовская битва. Сб. статей. М., Наука, 1980; Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., Изд. МГУ, 1983). М. Аджи, конечно же, не читал этих работ, иначе он никогда бы не написал тех глупостей, что были опубликованы в первом номере “Литературной России” за 2005 год.