Воздушный колодец - Олег Игнатьев

— Нравится! Видать, она и шлепнулась под нос моей шаланды… Тряхнуло так, как будто на торпеду налетел.

Андрей переглянулся с Климовым.

— Когда, не помните?

— Ага, — поскреб щетинистый кадык рыбак, наморщив лоб, — в субботу.

— А число, число какое? — подключился Климов. — Помните?

— Число? — переместив мотор с одного плеча на другое, старик задумался. — Сейчас. Мне свояк дал телеграмму: пятнадцатого буду. Аккурат, под выходной. Ну, точно! — ткнул он пальцем в Климова, — в субботу. В субботу я рыбачить и пошел. В ночь на выходной.

— А может, днем, с утра пораньше?

— Не-е… — старик осуждающе покрутил головой, — какая рыба днем? Одни силявки.

Он сплюнул, посмотрел на море и с видом страшно занятого человека пошагал к пирсу.

Стоило Климову еще раз глянуть на разбитый дельтаплан, как все стало на свои места.

Даже в счастье таится трагедия.

Вернувшись в управление, он позвонил Тимонину. Сказал, чтоб приезжал, затем поинтересовался у криминалистов, когда привезут кинопленку, и доложил начальству о результатах розыска. Отпечатки пальцев, снятые с личных вещей Храмцова, совпадали с дактилоскопическими оттисками на журнале «Плейбой», извлеченном Климовым из-под дивана. Эти же «пальчики» обнаружились и на фотографии Комарницкой, выпавшей из гнусного издания. Храмцов явно бывал у Костыгиных.

Дожидаясь Тимонина, Климов послонялся по кабинету, сел в кресло. Теперь ему было ясно, что в характере Комарницкой присутствовала немалая доля старозаветного ханжества. Для нее лучше было бы оставаться целомудренной до брака, до свадебных колец и поздравлений в загсе. Но вот встретился Храмцов, преуспевающий красавчик, обладатель всех джентльменских добродетелей, чуравшийся любых условностей, мало того, активно презиравший их, и стал ее кумиром. Но, как говорит Шрамко, держать женщину в своих объятиях, еще не значит обладать ее душой. Видимо, она узнала истинную сущность своего красавца, что и послужило поводом для ссоры. Чувство попранной гордыни возмутилось в ней, и она осуществила то, о чем писала в дневнике: лучше умереть, чем пасть в своих глазах. Самоубийца избавляется не от себя, а от того второго, которого ненавидит.

Зазвонивший телефон заставил Климова поднять трубку.

Празднично-срывающимся голосом участковый лейтенант сообщил ему, что час назад в свою квартиру вошла Костыгина Эльвира Павловна. Приехала из Кишинева, привезла два гарнитура. Узнав, что ее сын подозревался в убийстве, а племянник сгорел, разбившись на машине, она малость всплакнула и принялась распаковывать мебель. Вот такая мамочка.

Поблагодарив расторопного лейтенанта за хорошую новость, Климов облегченно вздохнул: чего греха таить, он уже побаивался, что ее нет в живых.

Когда пришел Тимонин, их по селекторной связи вызвал Шрамко, пригласил в кинозал. Надо было просмотреть последнюю ленту глухонемого.

Туда же привели и автора, прячущего взгляд.

Переводчика предупредили о неразглашении того, что он увидит. Заодно попросили говорить погромче.

Работник научно-технического отдела задернул на окнах шторы темного сукна, погасил свет и включил проектор.

На экране появился пляж, кусочек моря и толпа отдыхающих. Затем — вид освещенного вечерними огнями морского порта. На набережной демонстрировали свою внешность и наряды веселые пляжные люди. Курортная публика. Тут встречались и знаменитости, известные кинорежиссеры, артисты, писатели, танцовщицы из различных варьете, с похотливо разукрашенными лицами и устало-взвинченной походкой. Мишурный блеск, рассыпанный на скулах и висках, — последний крик моды! — не давал забыть о существовании расхожих вкусов, жалких радостей и откровенной дешевки. На их фоне дамы в бриллиантах выглядели королевами.

Кто-то празднично фланировал, кто-то вышел на работу. Как вон те, например, две красотки в неестественно коротких юбках, возле подрулившего к ним «Мерседеса».

Десятки фонарей излучали яркий неоновый свет.

Затем пошли кадры, снятые в пышно убранной спальне, где все было выдержано в помпезно-будуарном стиле, уже знакомом Климову, и только обилие фото-, видео- аппаратуры грубо диссонировало с представлением о временах Людовика XIV. Узнать спальню Храмцова не стоило труда. А вот и сам хозяин дома, крупным планом. Безмятежно спокойный взгляд, не допускающий и намека на переживание. Сама галантность но отношению к «дамам». Правда, дамы голые. Одна из них, грудастая брюнетка с японскими часами на руке и ярко-красными губами, грубо облизнулась и погладила живот.

— Что она лопочет? — поинтересовался Шрамко, и переводчик, считывая с губ, стал пояснять:

— Самое приятное занятие, Ириша, задувать одну за другой свечи в спальне с мужчиной, когда он раздевается.

На экране появилось и исчезло обнаженное мужское тело.

— Сплошное вожделение…

Брюнетка снова облизнула губы и качнула бедрами.

— А я люблю, чтобы меня валили на пол, — расхохоталась узкоплечая блондинка и подставила лицо под поцелуй Храмцова. Совершенно обворожительная улыбка раскрыла ее губы, и за ними блеснули прелестные зубки юной хищницы.

«Где я мог ее видеть?» — напряг свою память Климов и шепотом спросил об этом у Тимонина.

— На развалинах Помпеи, — так же приглушая голос, отозвался тот, и Климов потер веко: действительно, откуда ему знать?

На экране началась игра в любовь. Тут было не до тонких психологических влечений. Скотство примитивно.

Зрелище бесстыдства и неистовых совокуплений не интересовало следственную группу, и кулак правой руки Шрамко пристукнул ладонь левой: это не то.

Пока перематывалась опенка, Климов сидел еще несколько минут, как в тяжелом дурмане. Оргии, которые разыгрывались в логове Храмцова, могли доставить удовольствие лишь ненормальным, людям с больной психикой. Слушая шорох перематываемой пленки, он подумал, что доведение до самоубийства трудно карать по всей строгости закона. Это преступление скорее нравственного плана, нежели попадающее под действие уголовного кодекса.

Когда проектор вновь застрекотал, Климов, искоса глянув на глухонемого, сидевшего с побитым видом, тревожно понял, что сейчас, через несколько минут или секунд станет свидетелем последней встречи Комарницкой со своим кумиром.

Любительский фильм начался по всем правилам голливудских кинопанорам. Сначала большая морская чайка долго парила в летней синеве полуденного неба, слегка помахивая крыльями, затем она внезапно выпала из кадра и появилась на фоне беспредельно-зыбкой дали…

Зной.

На самой вершине горы, обнявшись, стоят двое. Лицом к морю. Девушка приникла к парню, обхватив его за талию рукой. Ее светлые волосы, обрезанные по лопатки, приподнимаются потоком воздуха, и вдали снова появляется чайка.

Помахав ей рукой, девушка весело тянет своего спутника вниз по каменистой тропке, и вскоре они уже бредут по пляжу, загребал босыми ногами песок.

Климов узнал в светловолосой Комарницкую. Рядом — Храмцов.

Их приветствуют, на них оглядываются. Оживленно переговариваясь, они подходят к лодочной станции, где на причальных мостках обосновался инструментальный ансамбль. На большом барабане крупно выведено алой краской: «Рок-Бэнд Альбатрос». Музыканты изнывают от вынужденной свободы под самодельным тентом. Худой горбоносый конферансье, напоминающий дисквалифицированного за непомерную худобу баскетболиста, перекидывает микрофон из одной руки в другую, успевая при этом оглашать пляж прибаутками расхожего толка. На нем белая куртка гостиничных мальчиков Лас- Вегаса, белые узкие брюки и шикарная, как у сенатора штата Техас, белая шляпа с загнутыми на боках полями. На куртке поблескивают золоченые пуговицы, нашитые в два ряда. В нагрудном кармашке черной хризантемой торчит атласный платок в белый горошек. Конферансье возвышается над толпой пляжных завсегдатаев, которые окружили своеобразный ринг — часть берега, огороженную тонкими канатами. Со стороны моря вход открыт. Болельщики предстоящего ристалища сидят в воде и на песке, закрывая головы и плечи от палящего солнца всем, что подвернулось под руку: мокрыми плавками, штанами, сарафанами. У одного толстяка на макушке — арбузное донышко. Климов удивился: откуда в июле арбузы? Не иначе из Ташкента. Несколько канцелярских столов сдвинуты в Длину, покрыты ковровой дорожкой с синей полосой.