Критический эксперимент - Юрий Ижевчанин

-- Мою грудь может сосать лишь мой крестник, — обиделась Анна.

Все рассмеялись.

Симпозиумы для профессоров устраивались регулярно и намного дешевле, чем для знатных гостей, поскольку мы во время таких симпозиумов заодно проверяли детали соответствия античности (конечно же, мы не добивались полного соответствия, но все отступления должны были быть обоснованы) и тренировались в языках и в античной словесности. На таких симпозиумах мне и удалось подтолкнуть неповоротливую ученую массу, неспешно передававшую книгу один другому, к тому, что пора бы все-таки устроить ее обсуждение. Было решено через неделю, 12 мая, провести ученое собрание. Шлюка немедленно известили, и он приехал. От Петербургской и Берлинской академий никакой реакции после писем о получении рукописи не было. Наконец петербуржцы признались, что рукопись потерялась, а судьбу берлинской мы так и не выяснили.

Я пришел на ученое собрание, но уважаемые ученые мужи встретили меня враждебно.

-- Это не открытые слушания. Допускаются лишь ученые мужи из нашего университета.

-- Значит, я имею право на собрании быть! — отрезал я.-- Я ведь ваш почетный доктор.

Законопослушным немцам возразить было нечего, а я после такого демонстративно уселся в первый ряд. Да, начало не слишком многообещающее!

Начался ученый доклад. Магистр затянул свое выступление, упиваясь немыслимыми для большинства аналогиями с санскритом, арабским, китайским и русским. Местные профессора знали в основном лишь латынь, немецкий и французский, кое-кто разбирался в древнегреческом, русский и древнееврейский знали по одному человеку. Под конец ученое собрание уже откровенно скучало, а мне, наоборот, было крайне интересно.

Наконец-то Шлюк кончил. И тут я увидел хорошо скоординированную атаку стаи. Начинали, как и полагается, молодые шакалы. Приват-доцент латинской классической литературы (боюсь переврать его фамилию) показал всем красиво расписанное на целую странцу многоэтажное предложение и прочел в нем лишь латинские ключи.

-- Посмотрите, какая грубая, невежественная и даже ошибочная латынь! И это называется научный труд!

-- Это же не латинское предложение. Это строка из персидского поэта Саади, и слова эти передают лишь часть смысла соответствующих персидских слов, располагаясь в том же порядке, что и слова персидского стиха. Вот послушайте, как это звучит по-персидски — И Шлюк произнес красивое двустишие.

-- А теперь посмотрите, что получится, если буквально перевести это на латынь, — и Шлюк произнес правильную, но крайне тяжеловесную невыразительную латинскую фразу.

-- Мы, конечно же, не знаем языков диких народов, но судя по переводу данного двустишия, в нем нет ни изящества, ни мудрости, — вошел в бой экстраординарный профессор атаковавшего доцента.-- Так что незачем эти творения примитивных народов перекладывать на латынь, а тем более на столь грубое подобие латыни, которое нам только что было зачитано уважаемым доцентом.

-- Но ведь то, что он зачитал, не фраза. Это только последовательность ключей из перевода данного предложения на универсальный научный язык, коий представлен как весь текст на данной странице, — отбивался Шлюк.

-- Я не видел раньше в научных трудах такого термина: <<ключ слова>>.-- Откуда его взял наш высокоученый коллега, владеющий столькими языками? — внешне доброжелательно спросил ординарный профессор, ведущий специалист по античности университитета, проректор Эхинеус.

Шлюк воспрянул духом и начал объяснять, что в китайских иероглифах есть ключ и дополнения к ключу. Ключ передает основной смысл знака, а дополнения уточняют либо смысл, либо чтение.

-- Очень жаль, что высокоученый коллега предлагает нам учиться столь примитивного народа, коий до сих пор пишет рисунками, даже алфавиту не смог обучиться, — ехидно сказал Эхинеус.

И тут началось всеобщее нападение. Почти все как с цепи сорвались. Замечания в большинстве своем выдавали лишь полное непонимание и тупое неприятие, но тон их становился все резче и грубее.

Шлюк схватился за голову и произнес роковую фразу.

-- Прав был профессор Иммануил Кант, когда говорил мне, что нельзя строить универсальный язык на базе латыни, и лучше было бы на базе русского.

Все остолбенели.

-- Да, кстати, наш уважаемый коллега Кант до сих пор ни одного слова не сказал, — произнес ректор.-- Поскольку на него сослались, и мы знаем, что он читал и первый, и второй варианты рукописи и даже по слухам давал в своем письме отзыв на первый вариант, я просил бы уважаемого коллегу нарушить молчание, а ученое сообщество я попросил бы умерить страсти и в порядке выслушать то, что нам скажет профессор Кант.

Кант поднялся со своего места, вышел к кафедре и спокойным глуховатым голосом начал речь. Поскольку я вынужден полагаться лишь на память, я постараюсь передать ее поточнее, но боюсь ненамеренных искажений.

<<Высокоученое собрание и уважаемый коллега, ученый муж магистр Шлюк! Я считаю великой честью и обязанностью для себя дать правдивый и точный ответ на вопросы, возникшие в связи со мною. Я прочитал первый вариант рукописи, и поскольку некоторые идеи показались мне интересными, я направил автору пространное письмо, в коем изложил и положительные, и отрицательные моменты, и дал ему несколько советов. Как известно, на этом обязанности доброжелательного научного коллеги заканчиваются, и даже с избытком, и никто не может потребовать от него большего.

Но автор пытался вовлечь меня в технические дела, связанные с дальнейшей работой над рукописью, чего я не должен делать и для чего я досуга не имею. Уже тогда он проявил ту несдержанность и неумение вести себя в научной среде, кои он проявил и сегодня, во время обсуждения.

Тем не менее, получив второй вариант рукописи, я и его внимательно просмотрел. Я убедился, что часть моих замечаний автор учел, но некоторые указанные мною недочеты еще усугубил. В частности, я уже указывал ему, что выделенные большими буквами ключи слов внешне составляют в большинстве случаев грубо ошибочную латинскую фразу, и этого необходимо избегать. Но в своей реплике автор мог создать впечатление, что я ему подал идею строить свой язык на базе русского. Это совершенно не так. Автор еще в первом варианте подчеркивал, что в принципе любой развитый язык может быть поставщиком ключей для реализации его идеи. Он упоминал в качестве такого языка, в частности, русский диалект славянского. Я подчеркнул эту необычную идею автора в своем письме, и очень жалею, что ни один член высокоученого собрания при просмотре рукописи ее не заметил.

В целом я должен сказать, что я не отрекаюсь ни от одного слова, написанного в моем письме, и что первоначально идея меня поразила своей новизной, но реализация ее, по моему мнению, не стала намного более совершенной в новом варианте. То, что предлагается, могло бы стать полезным лишь в том случае, если бы такую идею восприняла некоторая часть ученого сообщества и стала бы ее развивать и поправлять, поскольку в нынешнем варианте представление текста выглядит все еще неудобообозримым. Но этому может помешать уже отмеченное несовершенство реализации идеи.

В целом я не отказываюсь от слов, что после серьезной доработки можно было бы попытаться книгу опубликовать как труд нашего университета, но не уверен, принесет ли она ему добрую славу.>>

Дальше начались содом и гоморра. Все восприняли выступление Канта как последний гвоздь в могилу, и пошли просто неприличные издевательства. Я грустно смеялся, глядя на все это. Но вдруг я, как кошка, почуявшая мышь, насторожил уши. Высокоученое собрание, формулируя решение, записало в него при всеобщем одобрении фразу:

<<Более того, с прискорбием стоит отметить, что автор отбрасывает давно известную благотворную роль классических языков, и предлагает цивилизованным народам учиться на примере таких недоразвитых, как китайский и русский.>>

А задиристый приват-доцент выкрикнул фразу: <<Он благодарит русских за поддержку, поскольку эта книга ставит варваров на место цивилизованных народов, а цивилизованных на место варваров! Так пусть и идет к своим русским варварам!>>

Я почувствовал, что это был шанс!

* * *

Шлюк выходил весь раздавленный, книга поминутно валилась у него из рук. Я поспешил домой, не желая на горячую голову докладывать губернатору. Но буквально через час я вдруг почувствовал, что задание на грани провала. Интуиция подняла меня из-за стола с вкусным ужином и ласковыми хозяйками, и я помчался в таверну, где остановился Шлюк. Он снимал маленький номер под самым потолком. Я спросил, вернулся ли Шлюк? Мне сказали, что вернулся, заказал шнапса и сосисок с капустой себе в номер, а затем не выходил. Я поднялся в его дешевенькую комнатку под самым потолком. На стук никто не отзывался. Я выбежал на улицу, кликнул караул и велел именем губернатора ломать дверь.