София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Он тоже твердит, что невиноват, — кивнула Нур Бану. Гнев ее утих, сменившись спокойным презрением. — Впрочем, все они так говорят.

— Я ему верю, — выразительно бросила Сафия, решив, что пора перейти в наступление.

— Твердит, что просто позволил мальчишке забраться к нему в постель — мол, уж слишком тот был измучен страстью своего господина.

На мгновение Сафия представила себя на месте этого несчастного мальчишки. И хотя она скорее бы умерла, чем призналась в этом, однако позволила себе немного помечтать. Представив, как это смуглое, жаркое тело прижимается к ней в темноте, как эти мускулистые руки обвиваются вокруг ее тела, она даже зажмурилась от удовольствия, словно кошка, вдоволь налакавшаяся сливок.

Нур Бану, ничего не заметив, между тем продолжала:

— Гиацинт сказал, что всего лишь позволил мальчишке поплакать у него на плече. Но, увы, все они так говорят.

— Спаси, Аллах, — я ему верю.

Лежавший в колодках несчастный евнух, услышав ее слова, чуть заметно шевельнулся. Из-под копны спутанных, похожих на львиную гриву волос на одно краткое мгновение блеснули его глаза — бледно-голубые, как кусочки арктического льда. Только в самой глубине их мерцали зеленоватые огоньки. Почувствовав на себе его взгляд, Сафия чуть заметно поежилась. Быстрым движением она слегка приспустила вуаль, прикрывавшую лицо, и взгляды их встретились. Теперь он обязательно узнает меня, подумала она. Если, конечно, будет жив после этой пытки. Оставалось надеяться, что боль все-таки не убьет его.

— Пойдем, Сафия, — нетерпеливо проворчала Нур Бану. — Долго это не продлится. Как только порка закончится, его отправят в Семь Башен.

— Семь Башен… — пробормотала Сафия, толком не зная, что испытывает при этих словах — страх или острое, ни с чем не сравнимое возбуждение. Впрочем, такое бывало с ней часто.

Сафия никогда еще не бывала в этом месте. Даже не видела, хотя, конечно, знала, что древняя крепость, построенная еще в эпоху раннего христианства, являлась раньше частью огромного дворца, стоявшего на самом берегу моря, так что волны его, вздымаясь до небес, жадно лизали крепостные стены. Там, почти на самом краю империи Оттоманов, заживо гнили несчастные пленники. В крепости хранились орудия пыток столь изощренных, рядом с которыми удары палками по пяткам могли показаться просто детской забавой. Здесь только палачи да еще немые каменные стены темниц могли слышать крики и стоны несчастных жертв, а море, приняв их последнюю исповедь и молчаливо оплакав, глухо роптало вдали.

Но море становилось могилой и для тех несчастных, кто, не выдержав пыток и долгих лет заключения, погибал в этих стенах. Те же, кто был достаточно силен, чтобы выдержать муки, мог позавидовать мертвым. Тех, кто еще стоял на ногах, отводили, других волоком оттаскивали в камеры перед Фонтаном Пыток, и очень скоро головы, вздернутые на кол, служили предупреждением остальным смельчакам.

— Да, пусть его отправят в Семь Башен, — небрежно кивнула Сафия, поворачиваясь, чтобы идти вслед за Нур Бану, которой не терпелось поскорее увести ее отсюда. — Удары палкой — просто детская забава для такого человека.

Но она была достаточно осторожна, постараясь произнести это тихо, не поднимая вуали, и опасаясь, чтобы ее не услышал никто, кроме Нур Бану.

VII

Желая мысленно отгородиться от блеска и шума гарема, так же как гарем решетками отгораживался от всего остального мира, Сафия обычно смотрелась в зеркало. На мгновение в нем промелькнула травянисто-зеленая головная повязка Айвы, густо усеянная по краям звенящими золотыми монетками. Сафия, недовольно дернув плечиком, повернула зеркало так, чтобы видеть в нем только свое отражение. Украшенная прихотливой резьбой овальная золотая рамка зеркала служила очаровательным обрамлением ее личику, которым она никогда не уставала любоваться.

Такими же овальными были и серьги, сделанные в форме яичек колибри. Огромные прозрачные изумруды в них были как раз под стать другому камню, побольше, размером с воробьиное яйцо, сверкавшему между ключицами наложницы. Изумрудный гарнитур был последним подарком принца своей возлюбленной. Овальная форма изумрудов, красиво подчеркивавшая изящный овал лица, приводила Сафию в восторг.

Но еще более острое наслаждение она испытывала, наблюдая, как многократно повторяется ее отражение в гранях драгоценных камней — словно разбегаются круги по глади лесного озера, если бросить в него камень. Вглядываясь в зеркало до боли в глазах, Сафия чувствовала, что это помогает ей оставаться собой и не позволяет бесследно раствориться среди многочисленных обитательниц гарема. Больше всего на свете она боялась именно этого. Сколько раз это случалось у нее на глазах с другими женщинами — умными, волевыми, жесткими. Но, попав в гарем, они очень скоро поддавались царившей в нем неге, толстели, глупели и забывали обо всем. Словом, с ними происходило именно то, что и должно было произойти.

— Нас и держат тут как раз для этого, — стиснув зубы, чуть слышно пробормотала Сафия.

«Очень скоро Мурад пошлет за мной, если, конечно, сегодня вечером султан не задержит его надолго. Подумать только: весь день мне приходится ждать той минуты, когда за мной пошлют. По крайней мере, так считается». Но за этой мыслью последовала другая, более приятная, и Сафия принялась перебирать в памяти все то, чему на самом деле был посвящен ее день. И, конечно, вспомнила своего нового евнуха, Газанфера, который успел уже доказать свою преданность.

В очередной раз убедившись, что ее волю ничто не может поколебать — что, естественно, служило еще одним доказательством ее превосходства над другими, — Сафия позволила себе немного расслабиться. Кончиком длинного, овального ногтя она подцепила немного миндального крема. Сильный аромат жасмина поплыл по комнате, и Сафия принялась втирать крем в кожу, с наслаждением вдыхая его запах, ласкавший ее, словно ароматная ванна. Всегда алебастровая кожа девушки побелела и стала упругой. Поглаживая ее кончиками пальцев и ощущая их прохладное прикосновение, Сафия задумалась.

«Когда турки превозносят до небес красоту девичьего лица, сравнивая нежную кожу с сыром фета[5], — презрительно сморщилась она, разглядывая себя в зеркало, — мне право, смешно! То же мне еще одно турецкое лакомство! Нет уж, предпочитаю свою, похожую на драгоценный алебастр. Сыр такой рыхлый, ноздреватый. А вкус у турок явно не отличается изысканностью. Впрочем, и то и другое достаточно легко переварить!»

В очередной раз убедив себя в том, что она занимает совершенно исключительное положение, которое ничто не в силах поколебать, Сафия совершенно успокоилась на этот счет и снова позволила себе переключиться. Теперь ее внимания удостоилась хрупкая прозрачная склянка голубого стекла, где Сафия держала крем, помогавший поддерживать ее красоту. Стекло явно из Мурано, тут же отметила она про себя, но сердце ее при этом не забилось чаще. Такие чувства, как тоска по навеки утраченной родине или одиночество, были знакомы ей лишь понаслышке. А то, что склянку выплавили в Мурано, только лишний раз подтверждало факт существования прочных торговых и политических связей между ее прежней и новой родиной.