Черви - Роберт Фленаган

От этих мыслей Адамчику почему-то стало легко на душе. Но вечером, когда взвод вернулся с ужина и солдаты занимались чисткой оружия, гнетущее ощущение вернулось снова. Филиппоне и Магвайр, Хорек, «взводная мышь», Свинья, Уэйт, он сам — рядовой Адамчик — все они перепутались, смешались у него в голове, разом кричали и бранились, толкались и плакали. Он едва не начал орать во весь голос.

— Хватит с меня, — твердил он себе шепотом. — Хватит. Больше я уже не могу. Все получил. Сполна. С меня хватит!

— Хватит? — неожиданно переспросил его сидевший рядом Уэйт. — Ты что, уж не собрался ли лапки вверх поднимать? Струсил, что ли?

— А что делать? Что? До каких же пор терпеть этого Магвайра? Смотреть, как он издевается над людьми. Как сует этому Куперу бутылку с соской, оскорбляет, бьет… Так что ли?

— Ну, а почему бы и нет?

— Тебе, видишь, почему бы и нет, а я не могу. Просто не в силах больше. Дошел до ручки. Хватит с меня…

— Да ведь с Купера-то как с гуся вода, а ты психуешь.

— О, господи… — Адамчик чуть не плакал. Он сгрыз все ногти, изжевал себе щеку, но все никак не мог успокоиться. — Ну, а этот парень… Тот, из первого отделения. Джексон, что ли?

— А что с ним? Я не знаю.

— Так вчера же его забрали. Вечером, когда спать ложились. Я посмотрел, а его койка стоит неразобранная. Спросил, что с ним, никто не знает. Говорят, куда-то его отправили.

— Может, заболел или еще что…

— Почему ж тогда ничего не сказали?

— А ты спросил бы Магвайра.

— Еще чего! Его спросишь, потом сам не рад будешь.

— Чего ж ты тогда раскипятился? Ничего не знаешь, да и парень этот тебе пришей кобыле хвост, а шуму развел, прямо куда там.

Уэйт протянул руку, взял у Адамчика банку с ружейной смазкой, отвинтил крышку и вылил немного масла себе на протирку.

— В общем-то верно, — продолжал рассуждать вслух Адамчик. — Это я про Джексона. Он ведь все время совал нос куда не следует. Хорек вон говорил, будто слышал, как он ревел по ночам. Все спят, а он носом хлюпает…

— Во-во, — поддакнул сразу Уэйт. — От этого, видно, и чокнулся.

— Так ведь… — хотел возразить Адамчик, но вдруг что-то вспомнил и замолчал. Он думал, а что же они могут сделать, чем могут помочь. Конечно, во взводе творится что-то непонятное, скверное. Но разве они в силах это изменить? Нет, конечно. И от этого бессилия, этой неспособности что-либо сделать, ему стало совсем не по себе. Все тело было каким-то вялым, разбитым, ничего не хотелось делать, хоть ложись и помирай…

— Мне кажется, — неожиданно сказал он шепотом, — у нас тут все так, как у нацистов в лагерях было. Я читал про них… Это точно.

— Да ты спятил, Рыжий. Вот уж удумал, надо же. Этот Джексон сейчас, может быть, преспокойно себе домой катит, а ты тут психуешь.

— Но мне же не по себе, как ты не понимаешь. Я ведь просто извелся весь…

— А ты постарайся не думать об этом. Выбрось все из головы.

— Не могу.

— Ты, видать, всерьез брыкаться удумал. Так, что ли? Гляди, опять в обморок не грохнись.

— Ужасно смешно. — Адамчика не тронула издевка, прозвучавшая в голосе товарища. — Значит, по-твоему, мы должны молчать, а этот Магвайр пусть и дальше зверствует? Чтобы ему все с рук сходило. Так, что ли?

— Да что ему с рук сойдет? Что?

— Как что? Да все, что он с нами тут вытворяет. Все эти насмешки, издевательства, хамство. Это что, так и должно быть?

— А почему бы и нет?

Адамчик как споткнулся. Замолчал и только с укоризной поглядел на Уэйта. «Неужели ему не стыдно от этих слов?» — подумал он. Но Уэйт спокойно встретил его взгляд, глядел как ни в чем не бывало, спокойно продолжая чистить винтовку. Потом сказал:

— Я так считаю. Раз Магвайр поставлен над нами, значит, так и надо. Не нашего ума, что он делает и как. Раз делает, значит, так положено. А мы обязаны ему повиноваться, выполнять приказ и не рассуждать. Вбей себе это в башку, убеди себя, что все правильно, и самому же будет легче. Хоть без толку скулить перестанешь, и то хлеб.

У Адамчика буквально кипело внутри. Больше всего его возмущали открытые намеки Уэйта на его неприспособленность, слабость, даже какую-то неполноценность. Этот здоровый парень, которому все трын-трава, постоянно подчеркивал, что считает Адамчика одним из тех слабаков, которым место в десяти процентах отсева, никчемным человечишкой, совершенно не приспособленным к жизни. В общем, маменькиным сынком, которому не место на военной службе.

Но это же вовсе не так. Не из-за слабости или неприспособленности возмущается Адамчик здешними порядками. Не потому бунтует, что сам ни на что не годен. Ерунда все это. Если бы он захотел, в два счета стал бы со всеми наравне. Что ему стоит. Но он сознательно против. Не хочет, ни за что не желает склоняться перед этим Магвайром, унижать свое достоинство перед ним. Другие пусть становятся на колени. Других он может ломать сколько хочет. Но не его. Это уж точно. Вон кругом сколько холопов, готовых принять от Магвайра все, что он ни пожелает. Одни — из-за своей глупости и ограниченности, другие — от страха, оттого, что боятся. Или вот такие, как Уэйт. Предпочитающие не вдумываться в то, что происходит, не принимать это к сердцу. Пусть, мол, все будет как будет. Такие хуже всего. Да только какое ему до них дело. Нужны они ему, что ли. Пусть поступают, как хотят. Он и без них обойдется. И без Уэйта тоже, больно нужен. Да от него проку меньше, чем от других. «Какой же я был дурак, — подумал вдруг Адамчик, — когда решил, что этот человек может быть мне другом. Да это же совершенно противоестественно. Все равно, что пытаться подружиться с каким-нибудь роботом пли манекеном».

Уэйт тем временем спокойно продолжал заниматься своим делом. Он осторожно извлек ударно-спусковой механизм винтовки, разобрал его, тщательна протер и смазал все детали. Адамчик глядел на все это, и губы у него даже побелели от ненависти и отвращения.

«Надо быть совершенно слепым, — думал он, — чтобы сразу не понять, что этот человек всегда и везде будет стоять на одном сидеть смирно, не высовываться, не ввязываться и, упаси бог, не вздумать сопротивляться. Конечно, он — командир отделения, начальство. Завари я, Адамчик, какую-то кашу, первому достанется ему. Поэтому-то, наверное, и старается избежать каких бы то ни было осложнений, неприятностей. Для него ведь главное — сохранить в неприкосновенности свою шкуру».

Ну что ж, в таком случае он сделает выводы. Пусть урок пойдет ему впрок. Хватит валять дурака. Хорошо еще, что он не посвятил Уэйта в свои планы, вот было бы весело. А ведь так хотелось с кем-нибудь посоветоваться, поговорить по душам. Но он вовремя удержался. И теперь уж сохранит тайну при себе. Никому ни слова. Он знает, что надо делать, готов к этому и завтра же, как только представится случай, осуществит свой замысел.

7

Адамчик все-таки выполнил свой план. Правда, для этого пришлось пострадать. Утром, когда он попросился в церковь, Магвайр чуть не лопнул от злости. Он орал, что Адамчик — последний лодырь и сачок, пытается увильнуть от приборки. Потом принялся всячески поносить и высмеивать его, обзывая паршивым псаломщиком и капеллановым блюдолизом, а когда и это не подействовало, приказал отойти к стенке и принялся размахивать перед носом кулаками, грозясь избить поганого святошу в кровь, если он не прекратит эти свои выходки и будет портить взводу всю жизнь.

Адамчик здорово перетрусил, но все же продолжал стоять на своем и в конце концов получил разрешение сходить к капеллану.

Тогда ему казалось, что это победа и что теперь все сомнения будут разрешены, все опасения и трудности останутся позади. Однако после посещения священника настроение у него окончательно испортилось, сомнения начали еще больше терзать душу. Как он ни старался, вернувшись во взвод, взять себя в руки, на душе было просто гадко, в голове все перепуталось, и из-за этого, когда занимались строевой, он несколько раз сбился, вызывая всякий раз злобное шипение соседей и грозные окрики со стороны сержанта-инструктора. Счастье еще, что занятия в тот день проводил Мидберри. Адамчик отделался одним ночным дневальством вне очереди, чему был крайне рад — он ведь все равно по вечерам долго не мог заснуть, так что дневальство было ему не в тягость.

После отбоя он медленно прохаживался между рядами двухъярусных коек, напрягая слух или вглядываясь в темноту, пытаясь представить себе, что там происходит. Потом нашел новое развлечение — ходил на цыпочках или ставя пятку одной ноги впритык к носку другой. Все это он придумывал для того, чтобы отогнать мысли, бесконечно лезшие в голову. И без этого он весь день мучился, не зная, что же теперь делать, как быть. В общем, ночью у него в душе царил такой же сумбур, как и утром. Неожиданно его внимание привлекли какие-то странные звуки. Как будто где-то скулила или тихонько подвывала собака. Он пошел на звук, включил фонарик и направил его в потолок. Отраженный свет рассеял мрак, и Адамчик увидел на ближайшей к нему койке скорчившуюся, странно дергавшуюся фигуру. Это был Хорек. Он спал, но во сне лицо его было искажено ужасными конвульсиями, нижняя губа втянута в рот и страшно закушена, судороги непрерывно пробегали по его телу.