Имя мое — память - Энн Брашерс

Мы добрались до удаленных внутренних областей Каппадокии за четыре с половиной дня. Пока мы ехали, я мечтал, чтобы путь никогда не кончался и лошадь замедлила бы ход. Сразу признаюсь вам, что за эти несколько дней что-то изменилось. Простодушная и ничем не осложненная преданность с моей стороны превратилась в нечто более глубокое и волнующее.

В первый вечер я ощущал неловкость. Соорудил для нас навес с помощью синей ткани, натянутой на четыре колышка, и положил под него одеяла. Я хорошо умел разводить огонь и готовить еду. Этим навыкам, как и многим другим, я научился в ходе своих жизней. (Некоторые навыки остаются в голове, другие — в мышцах, и я потратил не одну жизнь на познание ограничения первых и ценность вторых.) Но в тот вечер мне казалось, будто я никогда не занимался этим раньше. Когда София смотрела на меня, я волновался. Все казалось незнакомым.

С сильно бьющимся сердцем, испытывая почти материнское умиление, я наблюдал, как она ест рис, хлеб, турецкий горох и ягнятину. София была очень тоненькой и поначалу ела медленно. Но, постепенно освоившись, проявила отменный аппетит. Увидев это, я почти не притрагивался к еде, которую взял с собой. Хотел, чтобы хватило для нее.

Когда она протягивала руку за едой, на ее предплечье можно было заметить синяки. София никогда не упоминала о них, отчего мне почему-то становилось еще грустнее.

Мы улеглись на одеяла на безопасном расстоянии друг от друга. Я не знал, о чем с ней можно говорить. Мы были слишком близки, но ни один социальный слой не был бы в состоянии нас понять. Притворяться я не хотел. Мы устремили взоры вверх, и тут меня осенило, что единственная функция устроенного мной полога — скрывать звезды. Молча мы выползли из-под него вместе с одеялами, чтобы окунуться в сияние звезд. Я по-прежнему смотрю по ночам в небо, не в силах до конца поверить, что небо то же самое, что и в ту ночь.

Я не хотел, чтобы София думала, будто мне от нее что-нибудь нужно. Не хотел, чтобы она боялась. Не понимал, насколько близко или насколько далеко следует держаться. Какой разговор покажется обременительным? Когда начинает тяготить затянувшееся молчание? Когда станет раздражать излишнее внимание? И не обидит ли недостаток внимания? Я мечтал, чтобы со мной София чувствовала себя в безопасности. Она зевнула, потом уснула, а я охранял ее сон.

На второй день путешествия верхом я более отчетливо чувствовал обнимающие меня руки, особое надавливание каждого из ее пальчиков, грудь, прижимающуюся к моей спине. Иногда София случайно касалась меня щекой или лбом. Пока мы скакали галопом по сухим темным холмам, я представлял даже, что она задевает меня кончиком носа. Но ничего от нее не хотел. Я надеялся, что ей хорошо, и желал оградить ее от опасностей.

Когда мы остановились на ночь, София скорее смаковала еду, чем просто утоляла голод. Я заметил, как ее синяки желтеют, постепенно сливаясь с прелестным цветом ее лица. Я ощущал ее изначальное умение жить, устойчивость и понимал, что они хорошо послужат ей на долгом пути. Это нечто такое, что проносишь с собой из одной жизни в другую. Она не могла знать этого о себе, но я-то знал.

Та вторая ночь была намного холоднее, а я не смог найти достаточно хвороста для поддержания костра. Одеяла хотя и были толстыми, но не спасали от холода, и Софии никак не удавалось забыться крепким сном. Я видел, как она дрожит, ненадолго засыпая и вновь просыпаясь. Стал укрывать ее своим одеялом. Согревался энергией, а она дрожала от холода.

Не вполне решив, что буду делать, я пододвинулся к ней. Приближаться к Софии вплотную я не собирался, а просто хотел поделиться своим теплом. Стараясь отдать ей толику тепла, я обвился вокруг нее. Наверное, она почувствовала во сне мое тепло, и потянулась ко мне. Я старался не прикасаться к ней, сколько бы ни жаждал этого. Потом залез к ней под одеяло, и София по-детски прижалась ногами к моему теплому телу. Я почувствовал ее обнаженные лодыжки и ступни. Спиной она прижалась ко мне, и я обхватил ее руками. Она вздохнула, и я стал думать, кем я ей пригрезился во сне.

Мне не хотелось двигаться. Я чувствовал себя бесконечно счастливым, а этот момент был таким скоротечным. У меня онемела рука, но я не собирался вытаскивать ее из-под девушки. Существуют краткие моменты радости, которые приходится растягивать на многие пустые годы, а мне — как никому другому. Необходимо продлевать их как можно дольше.

На третий день пути я почувствовал, что ее тело у меня за спиной перестало напрягаться, и воспринял это как дар. Когда в полдень мы остановились поесть, София просыпала рис мне на колено и улыбнулась. Я бы хотел, чтобы она рассыпала и проливала на меня тысячу вещей — лаву, кислоту, кирпичи — и каждый раз улыбалась.

В ту ночь София забралась под одеяло и молча прильнула ко мне.

— Спасибо, — сказала она, засыпая и щекоча волосами мою шею, а макушкой уткнувшись мне в подбородок.

Я прижался руками к ее грудям, чувствуя, как ее сердцебиение мешается с моим пульсом. Старался держать нижние части тела на безопасном расстоянии, поскольку определенный орган не желал подчиняться общей дисциплине.

В какой-то момент ночи я, видимо, ослабил контроль и заснул крепким сном. Полагаю, мне снились прежние воплощения нас обоих, и я был сбит с толку. Лишь на мгновение проделал весь путь назад к той первой встрече, когда увидел ее, но это, вероятно, потрясло меня. Когда я проснулся, София находилась рядом. Я не вполне понимал, что она здесь делает и в какой точке времени мы находимся.

— Прости меня, — прошептал я.

Спит она или уже проснулась?

— За что тебя простить? — прошептала София.

— За то, что я с тобой сделал.

В тот момент я был сбит с толку, предполагая, что она должна понимать, что именно я имею в виду. Я ощущал такую сильную связь с ней, что не мог примириться с мыслью, будто София знает меньше моего. В это странное обманчивое мгновение мне показалось, что мы пережили одно и то же. Откуда взялось подобное ощущение? Я с грустью осознаю лишь одно: ни один человек не пережил того, что я.

На ее лице отразилось смятение.

— Что же ты со мной сделал? — Она села. — Ты не сделал ничего дурного. Ты меня защищал. Спас мне жизнь. Не только сейчас, но много раз. На свой страх и риск проявлял ко мне доброту. Не знаю почему. Ты ничего у меня не просил. Ничего не требовал. Не проявлял в отношении меня похоти. Какой другой мужчина способен на это?

Наступало утро, и я, взволнованный до крайности, засомневался в ее простодушии.

Я сел, пытаясь прийти в себя. Мне хотелось все объяснить, но я не знал, насколько могу быть откровенным.

— Я старался тебя защищать. Верно. Но давным-давно я сделал с тобой нечто такое, что…

— Со мной?

— С тобой. — Я не мог вынести ее робкого взгляда. — Не с тобой, София, какая ты сейчас. Но задолго до этого. В Африке. Ты не помнишь Африку.

Безрассудный шаг. Чего я ожидал? Что в ее памяти мелькнет воспоминание, схожее с моим?

София опустила брови в характерной для нее манере.

— Я не бывала в Африке, — медленно произнесла она.

— Бывала. Давным-давно. А я…

— Нет.

И вот она сидела там, такая маленькая, под огромным рассветным небом, на фоне этого удивительного лунного пейзажа неподалеку от Каппадокии, и смотреть на нее мог только я. Уж если я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, то избрал неверный путь.

— Я выражался иносказательно. Я имел в виду…

Я нуждался в искуплении, однако не собирался получить его за счет Софии.

— Ничего я не имел в виду. — Пожав плечами, я стал смотреть на восток, где солнце понемногу пробивалось сквозь нашу уединенную ночь. — Странная у меня память.

Я говорил так тихо, что мой голос, наверное, унесло прочь, и София меня не услышала. Она долго не сводила с меня глаз. Потом неуверенно заговорила, но я уловил в ее голосе теплоту.

— Ты — хороший человек, но я тебя не понимаю.

— Когда-нибудь попытаюсь все тебе объяснить.

Мы вновь залезли под одеяло, повернувшись на восток. София крепко прижалась ко мне, наверняка почувствовав неуправляемые части моего тела. Но она не отодвинулась, а обернулась ко мне с любопытством.

Зарывшись лицом в ее шею, я нащупал губами ее ухо. Поднял юбки и положил ладони на ее голые бедра, распахнул платье спереди и поцеловал ее груди. После чего стянул с нее исподнее и вошел в нее с еле сдерживаемой страстью, какую только можно вообразить.

И все это я вообразил. Это лишь фантазия, которую я так долго лелеял наравне с воспоминаниями, что она почти превратилась в одно из них. И каждый раз я вновь переживаю в памяти именно эту фантазию, а не иные возможные сценарии развития событий. Как я уже говорил, моя память допускает немногие искажения. Я стараюсь развивать ее для достоверной регистрации событий, однако изредка сильные эмоции способны исказить факты. И в данном случае я неумеренно исказил факты, чтобы втолкнуть себя в нее и остаться там навсегда.