Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Нерегиля халиф приметил на другой стороне двора, у резных ворот, ведущих в сад. В черной накидке и туго перетянутом поясом кафтане Тарик казался обманчиво хрупким – и обманчиво безобидным. «Ножки тоненькие, запястья тоненькие, шейка худенькая, жилка на шейке дрожит, ушки торчат, глазки большие – это что, девица или антилопа?» Яхья рассказывал, а потом записал в назидание потомкам халифов, что так ворчали воины, когда увидели нерегиля в первый раз. Самийа был без сознания – его укололи жалом большого человекоядного паука из тех страшных земель. Потом он очнулся, и один из слуг не нашел ничего лучшего, чем брезгливо развязать тонкокостное, жалостно остриженное, большеглазое существо. Яхья говорил, что тот бедняга погиб первым. И не заметил, что умер – от удара в горло собственной джамбией[16]. По милости Всевышнего, нерегиль не сумел быстро выдернуть кинжал из горла убитого и на следующую жертву бросился с голыми руками. Пока самийа сворачивал шею несчастному ашшариту, ему успели накинуть на горло шнурок и душили тварь до тех пор, пока та не обмякла. У державшего веревку до сих пор сохранились шрамы от когтей самийа – тот боролся до последнего. Яхья писал, что они решились расклепать на нерегиле цепи только у самой границы: в результате длительных увещаний – увы, не всегда словесных, горько признавался старый астроном – порядком измученный самийа все-таки дал слово, что ни на кого больше не будет бросаться. Впрочем, до этого кандалы не мешали ему бросаться на всех подряд – за время пути отряд Яхьи потерял еще троих человек. Один зазевался, когда давал нерегилю в руки миску с едой, – самийа плеснул ему горячей похлебкой в лицо и придушил цепью. Другой вообразил себя неизвестно кем и решил, что если нерегиль удостаивает его ответов на вопросы и даже иногда что-то спрашивает, то они вроде как «подружились», ага. «Дружба» окончилась очень быстро – опять же ударом джамбией, которую нерегиль на этот раз успел молниеносно выдернуть из горла убитого. И полоснуть сначала одного беднягу, потом другого. Выживший в той стычке слуга показывал шрам через всю грудь – он спасся чудом, то ли поскользнулся, то ли оступился и так ушел от удара. А от его товарища удача отвернулась – и самийа рассек ему горло. По милости Всевышнего среди спутников Яхьи нашелся укротитель дракона – кто-то треснул нерегиля по затылку булавой. Мог бы и на месте убить, но у самийа оказался на удивление крепкий череп – получилось только оглушить.

Халиф тряхнул головой, прогоняя пустые мысли, – все, теперь Тарик на надежной привязи. Ну а его, Аммара, волосы и так и так стали бы седыми – просто чуть позже.

Кстати, присмотревшись к собеседнику нерегиля, халиф почувствовал неприятное удивление – этим собеседником оказался ибн Худайр. О чем могли говорить самийа и начальник тайной стражи? Словно отвечая на его подозрения, оба вдруг повернулись и посмотрели в сторону Аммара. И тот услышал внутри головы голос Тарика: «Очень неспешно и не выказывая никакой тревоги постепенно продвигайся к нам».

Стиснув зубы, халиф поднялся и направился к секретничающим наглецам.

– Улыбайся, улыбайся, Аммар, – сквозь вполне естественную улыбку процедил Тарик, когда халиф подошел совсем близко. – У тебя все хорошо, и мы сообщаем хорошие новости.

Ибн Худайр тоже весь расплылся от радости созерцать своего повелителя: одутловатый, с тонкими ножками, но большим животом – старый вазир не мог отказать себе в слишком многих блюдах – начальник тайной стражи выглядел как простоватый дядюшка из пригорода, приехавший в столицу продавать финики.

– О мой халиф, у меня воистину есть любопытные известия для тебя.

– Я слушаю, – Аммара уже трясло от злости на этих двоих – что они себе возомнили, знатоки тайн, вершители судеб?

– Ответ наместника Саракусты пришел даже раньше, чем мы предполагали, – наш голубь прекрасно справился с перелетом…

– Видимо, преданный слуга хотел обрадовать меня как можно скорее, – отрезал Аммар. – Писцу всыпали плетей? Сколько?

– Увы, мой повелитель, – усмехнулся ибн Худайр и сложил руки в извиняющемся жесте, – уважаемый наместник не смог выполнить твой приказ относительно нерадивого катиба.

– Это еще почему? – вскипел Аммар.

– Потому что он не приказывал составить это послание, – блестя глазами, заулыбался начальник тайной стражи. – Он его не диктовал, не приказывал записать, не составлял и не отправлял, о мой халиф. И он не посылал тебе женщин, мой повелитель. Он посылал тебе меч ашшамской стали и доспех с золотой насечкой.

– Эти бабы пристали к каравану уже на выходе из Саракусты, – мрачно сообщил нерегиль. – С ними было столько рабов и прислужниц, они везли столько драгоценностей и одежды, что никто не усомнился, что их прислал наместник.

– Ну-ну, мой сумеречный друг, вы нас недооцениваете, – просиял Исхак ибн Худайр. – И выправленная по всем правилам подорожная, и купчие на невольниц, и сопроводительное письмо – все было при них.

– Только буковка подвела, – усмехнулся Тарик.

– И невинная привычка врать в ответ на вопрос «как тебя зовут?», – вазир снова расплылся в улыбке кота над миской с молоком. – Я ваш должник, мой сумеречный друг. Если бы не ваша подозрительность… У вас потрясающее чутье на ложь.

– Это не чутье, – дернул плечом Тарик.

– Где они? – процедил Аммар. – Где эти девки?

– Уже в подвалах замка, – закивал ибн Худайр. – Обе красавицы и вся их прислуга: шесть невольниц и три невольника. В городской цитадели очень глубокие, надежные подземелья. И прекрасные комнаты для допросов, в которых джунгары, как это ни странно, не тронули ни одного инструмента. Видимо, кочевники предпочитают другие способы развязывать язык.

Тут Аммар понял: все девять дней, с момента появления этих женщин в лагере, он ходил по краю гибели. Войди халиф сперва не к Камар-певице, а к ханаттянке, будь наместник Саракусты менее расторопен, а голубь – хуже обучен, нынешняя ночь могла бы стать для него последней. Впрочем, прошлая тоже – если бы он занимался не «Уложением», а рабыней.

После недели допросов Аммар решил, что не притронется к женщинам по крайней мере год – настолько ему надоел вид обнаженного женского тела.

Невольницы из числа прислуги действительно ничего не знали – их купили в Саракусте перед самым отходом каравана. Тарик, вызванный ради своих способностей отличать правду ото лжи, послушал их слезные крики на дыбе и подтвердил, что рабыни не лгут. Затем самийа несказанно удивил всех, предложив отпустить девушек. Самой младшей из них не было и девяти, это правда, но ибн Худайр справедливо заметил, что шпионки должны исчезнуть без следа, – это должно было сбить с толку тех, кто их послал. А Тарик уперся и твердил, что шпионки пусть исчезают, а девочки, мол, здесь ни при чем. И если так хочется, чтобы они исчезли, то почему бы не позвать казенную сваху и не устроить их продажу в харимы – зачем, мол, проливать невинную кровь. Аммар в конце концов не выдержал и поинтересовался, чем эти девчонки отличаются от тех, что самийа приказал расстрелять в степи. Тарик пришел в дикую ярость и закричал, что там были твари, а здесь люди, к тому же безвинные. Аммар плюнул и приказал удавить несчастных тетивой и похоронить на кладбище среди правоверных. После этого нерегиль надулся, как мышь на крупу, и несколько дней с халифом не разговаривал.

Между тем слугам ибн Худайра удалось добиться признаний от ханаттянки и ее друга из числа тех, кто выдавал себя за ее рабов: для этого пришлось немало потрудиться над их суставами и костями. Руки и ноги злоумышленников зажимали между деревянными брусьями с помощью ворота, их кожа и мышцы лопались и кровоточили, а кости хрустели. После третьей ночи допроса с пристрастием ханаттянка и ее спутник признались, что получили золото от человека, степняка видом, который назвался Гумэчи, сын Булга. И подрядились выведать все тайны, а потом убить повелителя правоверных. В вещах ханаттянки действительно обнаружили кинжалы-катары, которые так любят наемные убийцы: пристегнутый к запястью катар очень хорошо прятать в рукаве. За это нечестивый джунгар обещал девке и ее дружку еще золота, а также девяносто девять лучших коней и золотую пайцзу для безопасного прохода сквозь степи в Ханатту.

Аммар приказал утопить обоих в Мургабе, что вызвало крайнее неудовольствие Тарика. Обозленный необходимостью проводить дни и ночи в пыточном застенке самийа зашипел, что нужно пожалеть бедную реку – в ней еще плавали распухшие тела, и вода не начала очищаться от трупных миазмов. Халиф внял его голосу и велел четвертовать преступников. Это не вызвало у Тарика никаких возражений.

Меж тем развязался язык и у чернявой музыкантши: она интересовала ибн Худайра даже сильнее, чем неверная и подлая язычница. Ее пытали огнем и подвешивали за волосы, и в конце концов девица рассказала, что двое мужчин, сопровождавших ее, – это отец и брат, и все они принадлежат к роду Мугиса, истребленному халифом Амиром аль-Азимом, отцом Аммара.