Возвращение Арсена Люпена - Морис Леблан

– Весьма значительную. Тут у меня возникла одна мысль, хотя, должен оговориться, пока еще ничто ее не подтверждает… ведь мне до сих пор не удалось расшифровать документ. Скажу вам сразу, чтобы потом к этому больше не возвращаться.

Вдруг он сжал руку следователя и тихо проговорил:

– Молчите… нас подслушивают… снаружи…

Скрипнул песок под окном. Ботреле подбежал и высунулся наружу.

– Теперь никого… Но вокруг цветника вся земля истоптана. Получатся четкие отпечатки следов.

Закрыв плотно окно, он снова сел.

– Видите, господин следователь, наши противники начали действовать в открытую. Время их поджимает… понимают, что пришла пора действовать быстро. Поспешим и мы, расскажу вам все, уж раз им так этого не хочется.

Он разгладил на столе скомканный листок:

– В чем же тут дело?.. В записи лишь цифры и точки. В трех первых и пятой строчке, которыми мы и займемся, так как четвертая представляет собой что-то другое, самая большая цифра – это девять. Следовательно, с наибольшей вероятностью мы можем предположить, что за каждой из этих цифр скрывается гласная под тем номером, как она идет в алфавите. Напишем, что получилось.

Он взял листок бумаги и написал:

..и. о. э..е.а

.е.и. я а. а

.о. о..о..е.о. э

.о. ая и. а

– Как видите, – продолжил Ботреле, – не очень-то вразумительно. Ключ к шифру одновременно и очень простой: цифры заменяются гласными и точки согласными – и очень трудный, задача наша почти невыполнима, так как никаких дополнительных указаний нет.

– Да уж, весьма туманно.

– Попробуем все же внести кое-какую ясность. Возьмем вторую строчку. Она явно разделена на две части, каждая из которых, по всей вероятности, представляет собой слово. Если мы теперь попробуем заменить промежуточные точки согласными, то после многочисленных проб и ошибок увидим, что логически к гласным первого слова можно добавить только те согласные, которые вместе с ними образуют слово «девичья».

– Возможно, здесь речь идет о мадемуазель де Жевр и мадемуазель де Сен-Веран?

– Вне всякого сомнения.

– А еще какое-нибудь слово вы отгадали?

– Да. В последней строчке две рядом стоящие гласные «а» и «я» дают нам прилагательное женского рода. Это такие слова, как «новая», «голая», «полая», «сотая».

– Действительно, вы правы.

– И наконец, в последнем слоге две согласных и две гласных, причем последняя – «а». Я долго думал над этим, перепробовал все согласные одна за другой и в конце концов пришел к двум возможным словам – «игла» и «игра». Составив теперь из прилагательного и существительного словосочетание, мы методом исключения придем к наиболее вероятному, как мне кажется, решению: «полая игла».

– Возможно, вы и разгадали слова, однако в чем это может нам помочь?

– Ни в чем, – задумчиво проговорил Ботреле. – Пока ни в чем… может быть, позднее… посмотрим. Почему-то мне кажется, что в этих двух загадочных словах «полая игла» заключено нечто очень важное. Сейчас меня больше занимает сам листок бумаги, на котором все это написано. У меня такое впечатление, что в наше время этот зернистый пергамент уже не выпускают. Цвета слоновой кости… А линии сгибов… будто бы очень давнишние… и здесь вот, с обратной стороны, похоже на отпечатки красного воска…

Тут Ботреле прервали. Секретарь Бреду приоткрыл дверь, чтобы сообщить о неожиданном приезде генерального прокурора.

Господин Фийель поднялся.

– Господин генеральный прокурор здесь, внизу?

– Нет, господин следователь, господин генеральный прокурор остался в машине. Он ехал мимо и просил вас выйти к воротам на два слова.

– Странно, – пробормотал господин Фийель. – Ладно, схожу посмотрю. Извините, Ботреле, я сейчас вернусь.

Он вышел. Слышны были его удаляющиеся шаги. И вдруг секретарь затворил дверь, запер ее и положил ключ в карман.

– Что такое?! – удивленно вскричал Ботреле. – Что вы делаете? Зачем запираться?

– Так нам будет удобнее разговаривать, – ответил Бреду.

Ботреле кинулся к внутренней двери, ведущей в соседнюю комнату. Он все понял. Сообщником оказался Бреду, сам секретарь следователя!

Тот усмехнулся:

– Э-э, мой юный друг, только пальцы себе обдерете, у меня и от той двери ключ.

– Ну, тогда в окно! – выкрикнул Ботреле.

– Поздно, – возразил Бреду и с револьвером в руках загородил проход к окну.

Все пути отступления отрезаны. Ничего не поделаешь, надо обороняться от врага, наконец сорвавшего с себя маску. Изидор, охваченный тревожным предчувствием, скрестил руки на груди.

– Так-то лучше, – буркнул секретарь, – а теперь поживее.

И, вынув из кармана часы, пояснил:

– Наш славный господин Фийель топает сейчас к воротам. Там, конечно, никого, никакого намека на прокурора. Ну тогда он вернется назад. Все это дает нам четыре минуты. Чтобы выскочить вот в это окно, добежать через развалины до дверцы и вскочить на мотоцикл, мне хватит и минуты. Значит, остается три. Вполне достаточно.

Перед Ботреле стоял нескладный человек довольно странной наружности. На тонких длинных ногах колыхалось огромное, круглое, словно паучье, тело с несоразмерно длинными руками. Костлявое лицо, узкий низкий лоб, свидетельствующий о тупом упрямстве.

Юноша покачнулся, ноги его сделались как ватные. Он рухнул на стул.

– Говорите, что вам надо?

– Бумагу. Уж три дня ее ищу.

– У меня ее нет.

– Лжешь. Я, когда входил, видел, как ты ее в бумажник запрятал.

– А что потом?

– Потом? Будешь паинькой. Ты нам надоел. Оставь нас в покое и занимайся своими делами. Наше терпение вот-вот иссякнет.

С нацеленным на Ботреле револьвером он шагнул к молодому человеку. Голос бандита звучал глухо, отрывисто, в нем чувствовалась недюжинная сила. Жесткий взгляд, жестокая усмешка. Ботреле вздрогнул. Впервые в жизни чувство близкой опасности посетило его. И какой! Он чувствовал, что вступает в противоборство с лютым врагом, со слепой и беспощадной силой.

– Ну а после? – сдавленно прошептал он.

– После? Ничего… Будешь свободен…

И так как Ботреле не отвечал, Бреду напомнил:

– Осталась минута. Решайся. Но смотри, приятель, без глупостей… Мы все равно сильнее, и будем такими всегда и везде. Быстро бумагу…

Изидор не пошевелился. Волнуясь, смертельно бледный и охваченный ужасом, он, однако, не терял ясности ума и способности рассуждать. В двадцати сантиметрах от его глаз зияло дуло пистолета. Согнутый палец начал нажимать на курок. Достаточно лишь одного маленького усилия…

– Бумагу! – повторил Бреду. – А не то…

– Вот! – сказал Ботреле.

Вынув бумажник, он протянул его секретарю. Тот живо схватил добычу.

– Так-то лучше. Вот теперь мы благоразумные. Нет, с тобой можно иметь дело, труслив, конечно, немного, но парень не дурак. Скажу ребятам. А пока, прощай. Я побежал.

Он убрал револьвер и дернул за оконный шпингалет. Из коридора послышался шум.

– Прощай, – повторил он, – пора.

Но что-то его остановило. Он быстро заглянул