Птицы и сны. С.-Петербургъ: хроники иномирья - Владимир Слабинский

– Брэгг… Умер твой Брэгг. Его акула с доской перепутала! – Джорджа явно несло.

Внезапно я понял, что не со мной дискутирует мой громкий друг, не мне предназначены эти явно заготовленные заранее филиппики, эти стрелы остроумия и лезвия логических доводов. Перед моим мысленным взором предстала Марта – супруга потомственного казака. Она смотрела на нас, и в ее небесно-голубых глазах я читал немой укор. Чтобы как-то реабилитироваться перед баронессой, я кинулся в атаку.

– Жора, каждому образованному человеку, а тем более врачу, известно пагубное влияние избыточного веса на здоровье. По мнению ученых Лондонской медицинской школы каждые пять фунтов лишнего веса сокращают жизнь на семь с половиной месяцев!

– Пять фунтов – это сколько? – с явным интересом спросил казак.

– А черт его знает! – честно признался я, поскольку был не готов к подобному повороту разговора.

– Не вопрос, а для набора и поддержания боевого веса существовала специальная диета, – Подхалюзин оседлал любимого конька и еще долго рассказывал подробности казачьей жизни и, в особенности, казачьей кухни.

Мы сели под единственным горящим фонарем на землю, предварительно подстелив захваченную из дому газетку. Было холодно. С Обводного канала дул промозглый, колючий ветер. Фляжка была пуста.

– Вот он, красавец! – Подхалюзин указал на черневшую перед нами металлическую конструкцию. – Их три брата, этот самый старый, с 1888 года стоит здесь.

– Джордж, почему мосты так называются? Их проектировали американские инженеры или они построены на деньги американских налогоплательщиков?

– Нет, инженеры наши и налогоплательщики тоже, – Подхалюзин достал сигару и закурил, – я думаю, они чем-то похожи на Эйфелеву башню, вот публика и окрестила их «американскими».

Версия Подхалюзина была правдоподобна и мне понравилась, в который уже раз я поразился логике наших людей. И вправду, стоят же в наших парках развлечений «Американские горки», который весь мир называет «Русскими». Я зябко поежился и заерзал на газетке.

V

– Т-ц-ц! – Джордж как-то пригнулся к земле и указал сигарой направление, в котором следовало смотреть.

Я почувствовал, что неумолимо и стремительно трезвею. Вдали едва заметно мелькали тени. Спустя полминуты мы увидели мчавшуюся на полных парах фуру и услышали жуткий вой волкодлаков.

– Они ее загоняют! – от возбуждения и страха я начал говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости, – они охотятся на фуру!

Это действительно была охота. Охотников была целая стая – голов двадцать, не меньше. Несмотря на большую скорость, волкодлаки двигались согласованно, держались дугой, края которой лишали жертву возможности свернуть в сторону. Считалось, что фурам – этим гигантам – некого бояться, но увиденное нами опровергало это заблуждение.

Фура от ужаса ничего не соображала. Время от времени то один, то другой охотник прыгали на нее, но она сбрасывала их на землю и неслась дальше. От топота копыт дрожала земля. «Тонн десять, не меньше», – подумал я, завороженно следя за охотой.

– Как же они собираются ее брать? – Подхалюзин хладнокровно прикидывал шансы жертвы и охотников, последним для достижения успеха явно чего-то не хватало.

Тем временем фура увидела мост и устремилась к нему. Все-таки это прекрасное зрелище – фура, скачущая во весь опор! Экземпляр, который мы наблюдали, был великолепен – мощь, сила, скорость. Волкодлаки заголосили еще сильнее, но фура уже почуяла свой шанс на спасение и была неудержима.

– Уйдет, родимая! Сейчас под мостом проскочит и уйдет! – от возбуждения я вскочил на ноги.

– Да, – это ее шанс, – согласился со мной Георгий и невозмутимо выпустил струю сигарного дыма.

Охота приближалась к развязке, но мог ли я предположить, что она будет такой?

Словно услышав нас, фура ударом корпуса сбила одного из преследователей, торжествующе заржала и устремилась под мост. Все последующее произошло очень быстро, буквально через мгновение все было кончено. Лишь позже, восстанавливая в памяти увиденный кошмар, я смог вспомнить детали этого события.

Фура, уже практически уверовавшая в свое спасение, нырнула под мост, и он осел. То есть взял и осел! Раздался жуткий хруст ломаемого хребта и долгий отчаянный визг фуры, бывшей так близко к спасению. Волкодлаки с торжествующим ревом накинулись на заднюю часть ещё живой туши и стали рвать мясо. Мост утробно зарычал и принялся с шумом высасывать фуру, словно паук – муху, попавшую к нему в тенёта.

Я почувствовал подкатившую к горлу тошноту и невольно склонился над небольшой лужицей. Было плохо, я задыхался. Чья-то мощная рука привела меня в вертикальное положение.

– Надо рвать когти, – и пинком придав мне начальное ускорение, Подхалюзин устремился прочь от места бойни.

Как мы бежали! Нет в языке эпитетов, могущих достойно описать этот процесс. Мы бежали во все лопатки, скакали, улепетывали, подобно перепуганным зайцам.

Подхалюзин, невзирая на избыточный вес, мчался не хуже олимпийского спринтера, далеко впереди и мне не удавалось его догнать. В детстве в цирке я был поражен видом бегущего слона, так вот Подхалюзину слон явно уступал в зрелищности, да и скорость не та! Через некоторое время поэзия бега обернулась плачем давно уже не тренированного тела. Сбилось дыхание, мышцы стонали от нехватки кислорода. Сердце колола холодная игла, печень скрутил болевой спазм. Но ни на секунду я не мог сбавить скорость. Страх – этот лучший тренер – подгонял меня и заставлял искать второе дыхание. «Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет», – крутилась в моем взбудораженном сознании чья-то фраза. И все же оно пришло! Открылось второе дыхание и стало действительно легче. На перекрестке я настиг Подхалюзина. Еще метров через сорок впервые вырвался вперед!

После пересечения Загородного проспекта мы сбавили ход и перешли на ходьбу. Подхалюзин свистел легкими, пот струями стекал по его лицу. Впрочем, я пребывал в не лучшем состоянии и скоро лег на землю плашмя, прижавшись разгоряченной щекой к прохладному асфальту. Георгий с шумом упал рядом. Спустя несколько минут стало смешно и мы захохотали, вспоминая свой бег, лица друг друга и просто, потому что было весело.

Как-то враз перестали смеяться. Словно что-то сломалось внутри и стало не смешно, а тоскливо. Поднялись, кое-как отряхнули друг друга от налипшей грязи и пошли. Я шагал молча, вытирая лицо платком, говорить совсем не хотелось, хотелось оказаться дома, одетым в мягкий, уютный халат, вытянуть ноги к камину и забыть все произошедшее. Однако память – это скряга, который способен лишь накапливать, собирать все, в том числе и ненужный хлам. Выбрасывать этот скряга не умеет. Я с тоской подумал, что обречен теперь до конца своей жизни вспоминать ужасный хруст костей и пронзительный, высокий крик, полный смертного ужаса. Подхалюзин держался