Фотография с прицелом (сборник) - Виктор Пронин

– Да почему же безумную?

– Ну, хорошо, – проговорил Пафнутьев. – Выражусь иначе, назову эту ночь безумно счастливой. Подходит?

– Это куда ни шло, – хмуро согласился Ющенко. – Уж коли вас так заинтересовали перемещения этой несчастной курточки, могу добавить. Мастаков провел в ней не только безумно счастливую ночь, как вы выражаетесь, но и это вот утро.

– Рад за вас, – сказал Пафнутьев. – А теперь, Костя, слушай меня внимательно. Вот снимок, сделанный в день, который закончился счастливым выпускным вечером. Эту фотографию мне подарила Евдокия Ивановна, мама Светы, пропавшей в тот вечер, той самой милой девушки, к которой ты испытывал нежные чувства.

– Да ладно вам!

– Не перебивай. Обращаю твое внимание вот на какой факт. Все пуговички на курточке на месте. Можешь пересчитать. А вот снимок, сделанный на вокзале, наутро после того вечера и ночи. Мастаков все в той же курточке, но нижняя пуговица на ней отсутствует. Можешь убедиться.

– Ну что ж, значит, ночь была бурной, – с улыбкой проговорил Ющенко, все еще пребывая в состоянии легком и беззаботном.

– Видишь ли, мне кажется, что для вашей троицы ночь оказалась слишком бурной, – холодновато проговорил Пафнутьев. – Ты не поверишь, но мы нашли эту пуговицу. Она оказалась в руке этой девушки. – Павел положил на стол перед Ющенко жутковатую фотографию черепа. – Ты не удивляйся, это твоя Света сейчас так выглядит. После той вашей безумно счастливой ночи, как ты выражаешься. В ее высохшем кулачке была зажата эта пуговица. Вот она. – Пафнутьев опустил на стол проржавевший комочек жести, недалеко от себя, на всякий случай.

Тут-то и выяснилось, что предусмотрительность его была не напрасной. Ющенко резко вскочил и уже хотел было схватить пуговицу. Но Пафнутьев ожидал от него чего-то похожего и успел опередить парня.

– Что-то случилось, дорогой? – спросил он с добродушной широкой улыбкой, пряча пуговицу в карман.

Не отвечая, Ющенко одним прыжком оказался у двери, но Пафнутьев предусмотрел и такой вариант. Дверь из кабинета, как помнит внимательный читатель, была заперта на два поворота ключа.

Ющенко вышел из себя от беспомощности, обиды на то, что его так просто, как бы даже играя, провели вокруг пальца. Он схватил табуретку, на которой сидел все это время, и изо всей силы швырнул ее в окно. Железной решетки там не было, но деревянные рамы оказались слишком плотными. Пробиться сквозь них на свободу Константину не удалось.

Пафнутьев спокойно, не торопясь, но и не мешкая, открыл дверь в коридор, увидел оперативников, сидящих на скамейке, и жестом пригласил их в кабинет.

– Проходите, ребята, – сказал он. – Тут у нас маленькая неожиданность образовалась. Фантомас, как видите, немного разбушевался.

– Павел Николаевич, мы же предупреждали – зверюга! А вы не поверили!

– Почему не поверил? Поверил. Подготовился как мог, предусмотрел что сумел, вел себя осторожно. И вот герой перед вами. Руки немного в крови, но это он о стекла порезался, сам виноват.

– Куда его, Павел Николаевич? – спросил оперативник, защелкивая наручники у Ющенко за спиной.

– А куда хотите! – с усмешкой ответил Пафнутьев. – Посоветуйтесь с Шаландой. Он большой спец по таким делам.

– Ага! Если с Шаландой надо посоветоваться, то мы и сами сообразим. Ну так что, мужик, – обратился опер к Ющенко. – Давай на выход.

– Не переживай, Костя, – сказал Пафнутьев, проводив всех до двери. – Мы еще увидимся. Мы частенько будем встречаться. Не скучай. Нам с тобой еще много бумаг надо подписать. Придется документально оформить высокие отношения, сложившиеся между нами. Видишь, как получилось. Одна маленькая поганенькая пуговичка перечеркнула весь твой трепетный рассказ о выпускном вечере. А ты говоришь, рассветы, причалы. Встретишь на улице Свету в таком вот виде. – Пафнутьев показал на снимок с черепом. – Так ведь и не узнаешь, да?

– Ничего я не буду подписывать.

– А ты не торопись словами-то бросаться. Ты вот сегодня много чего наговорил, сейчас, может быть, и сожалеешь. А потом пройдет немного времени, сам будешь просить, чтоб дал я тебе ту бумагу подписать, потом другую, за ней и третью. Вот трое вас было. Вместе девочек до смерти замучили, а потом разбежались. Вроде спаслись вы, да? Ан нет. Теперь что будет? Каждый из вас на других все валить начнет. Ты к этому приготовься. На кону-то стоят сроки отсидки. Одному пожизненное заключение, другому двадцать лет на раздумья можно дать. Третьего за особо хорошее поведение на следствии можно и пожалеть, смилостивиться над бедолагой и дать ему только девятнадцать с половиной годков строгого режима. Могу поделиться профессиональным опытом. Из таких вот преступников, как вы, до конца срока никто и не доживает. Если сокамерники не прикончат, то от старости загнетесь, поскольку дряхлеть вы будете год за два. Амнистия вам не положена, льгот тоже не предусмотрено. Такие дела, Костя. Поэтому со словами осторожнее. Мой тебе совет.

– Спасибо, Павел Николаевич. Вы очень добрый человек.

– Ты вот, Костя, с издевкой это произнес, а ведь пройдет совсем немного времени, и убедишься в том, что правду сейчас обо мне сказал. Будь здоров, дорогой. До скорой встречи.

Пафнутьев остался в кабинете один.

Пришла уборщица, повздыхала, убрала битые стекла, унесла куда-то сломанную табуретку, оглянулась на Пафнутьева и заявила:

– Собирайтесь, Павел Николаевич. Кончился рабочий день. Пора домой.

– Спасибо, Люда. Посижу маленько. Некуда мне спешить.

– Там в коридоре Шаланда с Худолеем томятся. Это что же, меня они поджидают? Или вас?

– Ох, а я и забыл! Скажи им, что уже иду.

Для полного понимания образа мысли и поступков Пафнутьева нельзя не сказать об одной его привычке, о которой не знал никто. Да он и сам о ней не особо задумывался, считал ее своей характерной манерой или еще проще – обыкновением.

Да, пожалуй, именно это слово будет самым уместным здесь, в этом моем затянувшемся повествовании о том, как близко, в полном смысле слова на расстоянии вытянутой руки, находимся мы от собственных поступков, не просто неожиданных, а, попросту говоря, злодейских. Да, все это в нас есть, живет где-то в самых наших глубинах, ничем о себе не напоминает и тихонечко ждет своего часа, чтобы выплеснуться вот так злобно, кроваво и безжалостно.

Но об этом чуть ниже. А теперь еще немного о Пафнутьеве. Он добился полного одиночества, что бывает нечасто и дается нелегко. Павел отгородился от дружеских голосов и женских соблазнов, телефонных звонков и уличного машинного рева.

Он имел обыкновение не торопясь, спокойно говорить без слов с самим собой, со своими подследственными, с начальством и подчиненными. Короче, возникала в нем необходимость с человечеством пообщаться, пожаловаться, посоветоваться.

Назвать вещи своими истинными именами.

В нашей каждодневной суете эта вот истинность как-то стирается, обрастает лукавыми суждениями, ложными объяснениями. Так статуя прекрасной женщины обрастает ракушками на морском дне. Ты видишь ее и не знаешь – богиня красоты там, под слоями мидий и гребешков, или страшилище из соленых глубин.

Другими словами, со всего, что Пафнутьев узнал за день, надо было содрать слой ракушечника, добраться до истинного значения всех слов и поступков.

«Ну так что, ребята? – проговорил Пафнутьев почти вслух. – Побеседовать нам с вами надо. Вы ни в чем не признаетесь. Это нормально. С этого все начинают. Все потом, когда вы освоитесь в новой обстановке.

А она, эта обстановка, совсем не такая, к какой вы привыкли. Нары, параша, железные двери с маленьким зарешеченным окошком, сокамерники. Там одни эти милые соседи чего стоят! Вот и приходит понимание случившегося.

Да, десять лет – это большой срок. Вы привыкли думать – обошлось. Оказалось, что ничего подобного. Не обошлось. Вам не повезло. Начались работы по благоустройству парка. Неприметный бугорок, который за это время зарос травой и кустарником, сгребли. Когда-то вы уговорили бульдозериста его насыпать. Теперь другой пролетарий сдвинул его в сторону. А в кулачке у Светы эта злосчастная пуговица.

Тут еще и Евдокия Ивановна со своим вечным, никак не гаснущим ожиданием дочери. Вот она ее и дождалась.

Очень много случайностей, конечно. С другой стороны, вам слишком долго везло.

Понимаю, наутро вы все были в шоке от того, что произошло. Знаете, ребята, у меня такое ощущение, что изнасилования как такового и не было. Но что-то у вас с девочками в ту ночь произошло.

Теперь, девочки, я уже к вам обращаюсь. Эксперт утверждает, что ваши юные головки были проломлены. Что-то у вас с ребятами произошло. Ссора. Обида. Я допускаю, что парни попросту не смогли вас изнасиловать. Вы все были под хмельком, а ребята – попросту пьяны. Вы над ними посмеялись. Легко, не оскорбительно. Ведь у вас праздник. Так вот, слово за слово. Плохая водка. Юное самолюбие. Дурное воспитание.