Завоеватели - Андре Мальро

Предположим, что рабочие, которым перестанут выплачивать пособия, не начнут работу ещё в течение десяти дней, — в целом это тринадцать дней. Итак, если за две недели Бородин не найдёт каких-либо новых способов действия, английские корабли войдут в кантонский порт. Гонконг воспрянет: всё, что дала эта забастовка, уйдёт напрасно. Гонконгу нанесён тяжёлый удар; банки потеряли и продолжают терять огромные суммы; кроме того, китайцы увидели, что Англия не так уж неуязвима. Но сейчас город с населением в триста тысяч, где никто не работает, живёт на наши деньги и деньги английских банков. Кто первым уступит в этой игре? Естественно, мы. А тем временем близ Вечеу армия Чень Тьюмина готовится выступить в поход…

Остаётся только запретить заход в Гонконг всем кораблям, которые направляются в Кантон. Но для этого нужен декрет, а пока Чень Дай обладает своим нынешним влиянием, декрет не будет подписан.

Гонконг — Англия. За армией Чень Тьюмина — Англия. За саранчой, которая роится вокруг Чень Дая, — Англия.

На столе лежит несколько книг: китайско-латинский словарь отцов церкви, две медицинские книги на английском — «Дизентерия», «Палюдизм». Когда Гарин возвращается, я спрашиваю, неужели он действительно отказывается лечиться.

— Да нет же, я лечусь! А как же иначе! Конечно, я лечился не очень серьёзно, потому что занят совсем другим, но это не имеет значения; мне надо вернуться в Европу, чтобы выздороветь; это я точно знаю. Я постараюсь задержаться здесь как можно меньше. Но как я могу уехать сейчас?

Я почти не пытаюсь уговаривать: его раздражает этот разговор. Вестовой приносит письмо, которое Гарин внимательно читает. Затем протягивает его мне, сказав только: «Слова красным карандашом написаны Николаевым».

Ещё один список, похожий на тот, что Гарин получил в начале обеда. Но этот длиннее: Бородин, Гарин, Е Чен, Сун Фо, Ляо Чон Хой, Николаев, Семёнов, Гон, много китайских имён, которых я не знаю. В углу красным приписка Николаева: "Полный список людей, которых следует арестовать и расстрелять на месте". А внизу наспех приписал ручкой: «Они сейчас готовят прокламации».

В пять часов вестовой приносит ещё одну визитную карточку. Гарин встаёт, идёт к двери и вежливо отстраняется, пропуская Чень Дая. Маленький старичок входит, усаживается в кресло, вытягивает ноги, втягивает руки в рукава и доброжелательно, хотя и несколько иронично, смотрит на Гарина, вернувшегося к своему столу. Чень Дай, однако, не произносит ни слова.

— Вы хотели меня видеть, господин Чень Дай?

Он делает утвердительный знак головой, медленно выпрастывает руки из рукавов и говорит своим слабым голосом:

— Да, господин Гарин, да. Я полагаю, мне не следует спрашивать вас, известно ли вам о тех покушениях, которые произошли в эти последние дни.

Он говорит очень медленно, тщательно подбирая слова и подняв указательный палец.

— Я слишком восхищаюсь вашими способностями, чтобы предположить, что вам о них не известно, учитывая, что ваши обязанности требуют поддерживать постоянную связь с господином Николаевым… Господин Гарин, этих покушений стало слишком много.

Гарин отвечает жестом, который означает: «А я здесь при чём?»

— Мы понимаем друг друга, господин Гарин, мы понимаем друг друга…

— Господин Чень Дай, вы знакомы с генералом Таном, не так ли?

— Господин генерал Тан — верный и честный человек.

И, медленно кладя правую руку на стол, как бы желая подчеркнуть свои слова, произносит:

— Я надеюсь добиться от Центрального комитета принятия необходимых мер для борьбы с покушениями. Полагаю, что следовало бы предать суду людей, известных всем в качестве главарей террористических групп. Господин Гарин, я желаю знать, как вы и ваши друзья отнесётесь к тем предложениям, которые я собираюсь представить.

Он убирает руку со стола и вновь втягивает её в рукав.

— Я должен вам сказать, господин Чень Дай, — отвечает Гарин, — что с некоторого времени инструкции, которые вы даёте своим друзьям, вступают в явное и весьма досадное противоречие со всеми нашими устремлениями.

— Вас ввели в заблуждение, господин Гарин; вероятно, нашлись какие-то злокозненные советчики, а возможно, информация поступила из ненадёжных источников? Я не давал никаких инструкций.

— Ну указания, скажем так.

— Не было и указаний… Я излагал свои мысли, свою точку зрения, вот и всё…

Его улыбка становится всё шире и шире.

— Полагаю, вы не находите это неуместным?

— Я очень уважаю ваше мнение, господин Чень Дай, но мне хотелось бы — нам хотелось бы, — чтобы комиссариат получал и другую информацию…

— …а не только от своих полицейских агентов? Я тоже этого хочу, господин Гарин. Он мог бы, например, прислать ко мне одного из своих членов, человека хорошо информированного. Несомненно, он мог это сделать. (Он слегка наклоняется вперёд.) Доказательством тому служит, что мы с вами вместе.

— Несколько месяцев назад наш комиссариат не считал необходимым посылать меня к вам, чтобы узнать ваше мнение; вы сами его излагали…

— Следовательно, вопрос в том, кто из нас изменился: я или вы… Я уже старый человек, господин Гарин, и вы, вероятно, должны признать, что всей своей жизнью…

— Никто не помышляет поставить под сомнение ваши душевные качества, к которым мы все питаем глубочайшее уважение; мы хорошо знаем, чем вам обязан Китай. Но…

Чень Дай, наклонившись вперёд, улыбается. Услышав «но», он с тревогой выпрямляется, глядя на Гарина.

— …но вы не станете оспаривать, как мне кажется, значения нашей деятельности. Однако же, вы стремитесь её ослабить.

Чень Дай молчит, в надежде, что Гарин, смущённый этим молчанием, продолжит говорить. Пауза. Наконец он решается.

— Я допускаю — было бы желательно несколько прояснить нашу ситуацию… Некоторые члены комиссариата, и в частности вы, господин Гарии, обладают выдающимися качествами. Но вы стремитесь усилить тот образ мысли, который мы не можем полностью одобрить. Почему вы придаёте такое значение военному училищу в Вампоа?

Он разводит руки в стороны, как католический священник, оплакивающий грехи своих прихожан.

— Никто не заподозрит меня в том, что я чрезмерно придерживаюсь старых китайских обычаев; я много сделал, чтобы их уничтожить. Но я полагаю, я твёрдо верю, скажу даже — я убеждён, что деятельность нашей партии будет достойна наших ожиданий лишь в том случае, если она будет опираться на справедливость. Вы желаете перейти в наступление? — И голосом ещё более слабым: — Нет… Пусть вся ответственность ляжет на империалистов. Гибель ещё нескольких несчастных бедняков больше сделает для нашего дела, чем все кадеты Вампоа.

— Дёшево же вы цените их жизнь.

Чень Дай откидывает голову назад, чтобы взглянуть на Гарина, и становится похож на старого китайского учителя, возмущённого вопросом ученика. Мне кажется, что он разгневан, но внешне это незаметно. Он по-прежнему держит руки в рукавах. Вспомнил ли он о расстреле в Шамяни? Наконец он начинает говорить, как бы подводя итоги своим раздумьям:

— О, не дешевле, чем послать их под пулемёты гонконгских волонтёров, не так ли?

— Но вопрос об этом не стоит! Вы знаете, как и я, что войны не будет, Англия не в состоянии её вести! С каждым днём китайцы всё больше убеждаются — и партия способствует этому, — что речь идёт об идиотском европейском блефе, о ничтожности силы, опирающейся на брошенные штыки и заклёпанные пушки.

— Я далеко не так в этом убеждён, как, вероятно, убеждены вы. Вы не так уж боитесь войны… Она дала бы возможность продемонстрировать всем вашу действительно изумительную ловкость, дала бы возможность господину Бородину продемонстрировать свои организаторские способности, а генералу Галлену — свои полководческие таланты.

(С каким скрытым презрением произносится это слово — «полководческие».)

— Разве освобождение всего Китая — это не великая и благородная цель?

— Вы очень красноречивы, господин Гарин… Но мы по-разному смотрим на вещи. Вы любите эксперименты. И вы используете их для осуществления — как бы это выразиться? — всего, в чём вы нуждаетесь. В данном случае речь идёт о населении этого города. Могу ли я сделать вам признание? Я предпочёл бы, чтобы его не использовали для этого дела. Я люблю читать трагические истории и умею восхищаться ими; но я не хотел бы видеть нечто подобное в собственной семье. Если бы я осмелился выразить мою мысль в форме излишне резкой, не совсем подобающей, и использовал бы выражение, которое вы иногда употребляете по совершенно иному поводу, то я сказал бы, что не хочу видеть, как моих соотечественников превращают… в подопытных морских свинок…

— Если какой народ и послужил материалом для эксперимента в назидание всему миру, то это, как мне кажется, не Китай, а Россия.