Уинстон Черчилль - Себастьян Хаффнер

Лидером консерваторов в эти годы был Стэнли Болдуин — человек, которого Черчилль нисколько не понимал и который его постоянно переигрывал. Он был лидером консерваторов нового типа: не аристократ, а сын фабриканта средней руки из провинции, человека, который ещё лично знал своих рабочих и помышлял о том, чтобы разговаривать с ними на их языке. Стэнли Болдуин не верил в классовую борьбу, он верил в классовый мир. Для него английские рабочие не были опасными революционерами, а были они Том, Дик и Гарри, с которыми его отец отпускал шуточки на их диалекте над кружкой пива. Он ходил с тростью, курил трубку, внешне был малоразговорчив, мягкий, умный человек спокойной хватки. Первое, что он сделал с Черчиллем, когда он его неохотно снова принял обратно в партию — назначил того главой казначейства. Это был очень высокий пост, второй после премьер–министра, который к тому же занимал отец Уинстона в своё краткое блестящее время. Для Черчилля было невозможно от него отказаться. В то же время среди всех правительственных постов это был как раз такой, который к Черчиллю подходил менее всего. В экономике и финансах Черчилль не понимал ничего, каждый знал это, в том числе и он сам. Он оказался в руках своих подчинённых. Ему льстили, его чествовали, брали над ним верх — и поставили его в безвыходное положение. Именно этого и хотел Болдуин.

Черчилль был казначеем в правительстве консерваторов на протяжении пяти лет — с 1925 до 1929 года, самое долгое время, какое он когда–либо провёл на отдельном министерском посту. Даже его прославленная служба в Адмиралтействе длилась лишь три с половиной года. Его время на посту главы казначейства славным не было. Он на нем истощился и выветрился. Ведомство его не интересовало. Он давал волю своим служащим работать и предавался своему старому пороку — вмешиваться в дела ведомств своих коллег. Впрочем, в это время он был более писателем, нежели министром. Пять томов книги «Мировой кризис», начатой во время его политического простоя, были закончены в эти пять лет. Это эгоцентрическая версия Первой мировой войны по Черчиллю, возможно его наиболее увлекательное произведение, невероятно смелая, но полностью удачная амальгама автобиографии и истории, личная апология и стратегическая критика. Престарелый Артур Бальфур язвительно назвал её «Автобиография Уинстона, замаскированная под историю Вселенной» — но и для него было невозможно не быть пленённым Уинстоном Черчиллем.

Два значительных события приходятся на период службы Черчилля в качестве главы казначейства, причинно неясно тогда между собой связанных: возвращение Англии к золотому стандарту [13] и, годом позже, всеобщая забастовка в мае 1926 года. Следствием возврата к золотому стандарту была ревальвация фунта, и её катастрофические последствия для английского экспорта повлекли за собой снижения зарплат и массовые увольнения, которые затем вызвали всеобщую забастовку. Эта ревальвация фунта была в непосредственной компетенции Черчилля, и знаменитый Джон Мэйнард Кейнес, тогда ещё молодой академический сторонний наблюдатель и почти единственный, кто в этом находил что–то опасное, говорил об «экономических последствиях мистера Черчилля». Однако это было несправедливо. Возврат к золотому стандарту был решением кабинета министров, все министры, чиновники и эксперты (за исключением Кейнеса) были единогласно за эту меру, любой консервативный казначей провёл бы её, и Черчилль, который ничего в этом не понимал, был всего лишь просто случайным казначеем того дня. Это не была его личная идея, и он об этом не думал ничего особенного.

Скорее уж при всеобщей забастовке, которая последовала годом позже — она казалась ему на протяжении нескольких дней началом великой окончательной борьбы с социалистическим драконом — и проснулись все его борцовские инстинкты. Но Болдуин знал, как их направить в безобидное русло. Он поручил Черчиллю издание импровизированной правительственной газеты — ведь все газеты из–за всеобщей забастовки перестали выходить — и тем самым удерживал его целиком занятым всё время, в то время как он сам осторожно вёл переговоры с забастовщиками и через десять дней забастовка прекратилась. Позже он говорил, усмехаясь, что этот вид обезвреживания Черчилля было самое умное, что он придумал в своей жизни. «Британская Газета» Черчилля была впрочем с точки зрения организации и журналистики виртуозным произведением первого ранга — производившаяся любительскими силами, она в течение десяти дней увеличила свой тираж с нуля до двух миллионов — и одновременно разнузданным бесстыдным оскорбительным и подстрекательским листком, который опустил репутацию Черчилля до нуля не только у британских рабочих, но и среди умеренной и миролюбивой буржуазной публики. И это тоже было для Болдуина едва ли неуместным.

Существует английская пословица: «Подбрось ему верёвку, потом он сам уже на ней повесится». Это была тайная формула Болдуина. Он не сражался со своими противниками: он подбрасывал им верёвку и спокойно и сочувственно наблюдал, как они сами себя на ней вешали. Он привёл Черчилля к политическому краху не тем, что он ему преграждал путь, а тем, что дал ему высокий, правда неподходящий пост (а впрочем, обращался с ним всякий раз с изысканной учтивостью и дружелюбием).

То же самое он делал с английской партией лейбористов и пережил свой высочайший триумф, когда он в 19131 году вместе с её лидерами образовал большую коалицию. Он делал то же самое с Индией Ганди, которая тогда мощно восстала, требуя своей независимости: он не возражал и ничего не отклонял, он выказывал понимание и предупредительность, вёл переговоры, предоставлял что–то, обещал большее, успокаивал, умиротворял, обезоруживал и исподтишка превращал бунтовщиков в своих младших партнеров, причём они этого совершенно не замечали. В третий раз он применил эту тактику против гитлеровской Германии. Тут правда эта тактика отказала — и тогда, наконец, оказался прав Черчилль, а не он.

Потому что Черчилль, будучи сам, не замечая этого, жертвой этой политики, всё время спорил с ней. «Умиротворение» — всё равно, на кого нацелено, было против его природы, его темперамент противился ему; оно было ему противоестественно. Против внутреннего умиротворения, приручения английского рабочего движения, которое было шедевром Болдуина и от которого сам Черчилль позже извлёк выгоду самым драматическим образом, он всё время выражал своё недовольство — и тем самым делал себя всё более невозможным. В умиротворении Индии он участвовать отказался. Он нашёл возмутительным, что вице–король принял Ганди — строптивого адвоката, который, развязный как факир, полуголым поднялся по ступеням дворца. В начале 1930 года из–за уступчивости в отношении Индии он вышел из консервативного теневого кабинета (консерваторы как раз исполняли короткую промежуточную пьесу в оппозиции) и в течение многих лет он произносил язвительные речи против их политики уступок слабости, самоунижения и распродажи. Тем самым он мало–помалу делал себя посмешищем; пятидесятипятилетний Черчилль в глазах своих земляков, в том числе своих консервативных земляков, был уже только лишь романтическим реакционером, который более не понимал время. Его жалели. Столько таланта, столько энергии и тщеславия — всё попусту и безрезультатно. Всё еще достопримечательность, достойная удивления, своего рода увлекательная — но использовать его более явно было невозможно. Когда консерваторы в 1931 году после короткой паузы снова пришли к власти, они больше не предложили Черчиллю никакого поста. Он остался депутатом от консерваторов. Он мог произносить речи. Он мог писать книги. Как серьезного политика его больше никто не воспринимал.

Один против всех

Бездеятельность для Уинстона Черчилля была личным адом. Даже в должности министра он не был никогда, или почти никогда, полностью удовлетворён своей работой и своей ответственностью, всегда несколько не знающий покоя, неутолённый и недисциплинированный, всегда склонный выйти из своих берегов, во всё вмешивающийся и берущийся всем управлять.

Тем не менее, существование в качестве министра как раз было ещё сносным. Полное неучастие в делах, отстранение от работы, вынужденная роль наблюдателя, который не может вмешиваться, были невыносимы. Пару раз в своей жизни он уже вынужден был переживать это невыносимое: ужасные двенадцать месяцев с середины 1916 до середины 1917 года, скверные два года с осени 1922 до осени 1924. Теперь он должен был в течение десяти лет жить в этой пустыне и аду (для него, Черчилля) — с 1929 до 1939 год, от своих пятидесяти пяти до своих шестидесяти пяти лет, то есть вплоть до в среднем нормальной продолжительности жизни.

Внешне его существование в эти десять лет было полностью приятным: большинству людей оно казалось бы завидным. Он жил в своём имении Чартуэлл в Кенте, которое приобрёл на свои доходы от книги «Мировой кризис», и в котором он разводил сад и постоянно что–то достраивал, частично буквально собственными руками: он изучил ремесло каменщика, одев старую фетровую шляпу, в поте лица своего воздвиг кирпич за кирпичом несколько стен и пристроек, также настаивал на том, чтобы быть принятым в профсоюз рабочих–строителей, что члены профсоюза восприняли как весьма дурную шутку. Он сажал деревья, устраивал пруды для украшения, кормил золотых рыбок, разводил экзотические виды бабочек, путешествовал, писал картины. Его дети — сын и три дочери — были уже зрелыми молодыми людьми в эти годы, и он находил время, чтобы быть для них интересным, великодушным и добросовестным, впрочем, также несколько подавляющим своим авторитетом отцом. «За эти праздники мы с тобой разговаривали больше», — заметил он при случае своему сыну Рандольфу, — «чем мой отец разговаривал со мной за всю свою жизнь». У него было много посетителей, он разговаривал о политике с друзьями и незнакомцами вплоть до глубокой ночи, говорил больше, чем слушал, пил иногда больше, чем ему было бы полезно, и курил бесчисленные чрезвычайно крепкие гаванские сигары.