Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

верит в зловещую силу этих деревьев. И он вполне мог возомнить, будто его топор – священное оружие, пригодное для жертвоприношения, и пожелать отрубить Вейну голову у всех на глазах, как Карлу I. Он до сих пор повсюду ищет этот топор, должно быть, как реликвию.

– И именно поэтому, – с улыбкой сказал Эйш, – он сразу после священнодействия выбросил его в колодец.

Пейнтер рассмеялся.

– Что ж, здесь вы меня поймали, – признал он. – Но я уверен, что вы согласитесь вот с чем. Помните, как мы все сидели и следили за лесом, куда ушел сквайр? А все время ли мы за ним следили? Откровенно говоря, я почти готов поверить, что павлиньи деревья наслали на меня своеобразное проклятие – усыпляющее.

– Ладно, – признал Эйш, – теперь и вы меня поймали. Боюсь, я не могу утверждать под присягой, что не сомкнул глаз до утра, но виню в этом не волшебные деревья, а свою маленькую личную причуду: люблю, знаете ли, спать по ночам. Но послушайте меня, мистер Пейнтер. Если еще один очень серьезный аргумент против кандидатуры любого человека из деревни или откуда-либо еще на роль преступника. Допустим, он мог проскользнуть мимо нас незамеченным и уйти следом за сквайром. Но зачем бы ему это делать? Откуда ему было знать, что сквайр отправился в лес? Вы ведь помните, как внезапно он ввязался в эту авантюру, это было мгновенное решение. Лес – последнее место, где такого человека, как он, стали бы искать среди ночи. Я знаю, это звучит ужасно, но мы, собравшиеся в тот вечер за столом, – мы единственные, кто знал. Что возвращает меня к одному моменту в ваших рассуждениях, в котором вы кажетесь мне абсолютно правым.

– К какому же? – поинтересовался Пейнтер.

– Вы сказали, что убийца верит в мистику, – ответил Эйш. – Но он верит куда разумнее, чем бедный Мартин.

Пейнтер попытался было протестовать, но умолк.

– Давайте говорить прямо, – продолжал Эйш. – У Трегерна имелись все те мотивы, которые вы приписываете дровосеку. Он, в отличие от дровосека, знал, куда отправился Вейн. Но и это еще не все. Кто подзуживал Вейна, поддразнивал и в конечном итоге заставил пойти в лес? Трегерн. Кто буквально пророчествовал, словно шарлатан-астролог, что если он и впрямь туда отправится, с ним непременно что-то случится? Трегерн. Кто всю ночь, не важно по какой причине, вне себя от гнева, до утра бегал взад-вперед и оглашал окрестности воплями, что вот-вот все кончится? Трегерн. И наконец, когда я подошел к кромке леса, кого я увидел незаметно выходящим оттуда? Он ступал неслышно и скрывался в тенях, но на миг луна осветила его лицо. Клянусь честью, я и под присягой повторю: это был Трегерн.

– Ужасно, – подавленно произнес Пейнтер. – То, что вы говорите, просто ужасно.

– Да, – с серьезным видом согласился Эйш, – ужасно и просто. Трегерн знал, куда дровосек закинул топор. Я помню, он ведь тогда как раз впервые обедал здесь и следил за дровосеком, пока мисс Вейн с ним беседовала. В ту ужасную ночь он легко мог отправиться в лес и подобрать топор. Про колодец ему, конечно, было известно: кто лучше, чем он, мог знать все старинные обычаи, связанные с павлиньими деревьями, и все, что рассказывали о них? Шляпу он закинул на дерево, возможно (хотя это не так уж и важно), надеясь, что там никто не осмелится ее искать. Так или иначе, он ее спрятал, потому что это была единственная вещь, которая не могла утонуть в колодце. Мистер Пейнтер, как вы думаете, стал бы я говорить такое о человеке просто потому, что он мне не нравится? Кто угодно стал бы говорить такое о ком угодно, если бы дело не было однозначно раскрыто? Считаете ли вы это дело раскрытым?

– Да, – ответил смертельно бледный Пейнтер. – У меня не осталось ничего, кроме смутного, иррационального чувства, что если бы бедняга Вейн каким-то образом восстал из мертвых и прямо сейчас возник перед нами, он бы мог рассказать нам иную, возможно, еще более невероятную историю.

Эйш в печали взмахнул рукой.

– Как могут восстать эти кости сухие?[20] – горько спросил он.

– Лишь Богу ведомо, – рассеянно отвечал Пейнтер, бездумно продолжая аналогию: – Даже эти сухие кости…

Вдруг он замер с открытым ртом, а в глазах его зажегся огонь надежды на чудо. Он заговорил хрипло и торопливо:

– Послушайте, вы сами это только что сказали. Что это значит? Что может значить? Сухие! Почему эти кости сухие?

Юрист вскочил и уставился на груду костей, лежащих на траве.

– Дело у вас раскрыто! – с возрастающим волнением воскликнул Пейнтер. – Где в колодце вода? Та самая вода, которую я видел вздымающейся, будто языки пламени? Почему она поднималась? Куда ушла? Раскрыто! Да мы погребены под загадками!

Эйш наклонился, подобрал одну из костей и принялся ее рассматривать.

– Вы правы, – негромко сказал он дрожащим голосом, – эта кость совершенно сухая, как… как кость.

– Конечно, я прав, – отозвался Сайприен. – А личность вашего преступника, верящего во всякие тайны прошлого, пока что таинственна, как сами тайны прошлого.

Наступила долгая тишина. Эйш отложил кость и принялся изучать топор. Помимо бурого пятна на лезвии, имелась лишь одна деталь, которую с натяжкой можно было назвать