Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа - Гортнер Кристофер Уильям

Я надеялась, что он ошибается. Лучше бы в Испанию отправили его.

И чтобы не возвращался.

Глава 7

– Донна Лукреция, пожалуйста, не двигайтесь. Мы не сможем подогнать этот лиф, если вы и дальше будете дергаться.

Старшая швея протяжно вздохнула, подавая знак двум ученицам у скамеечки, на которой я стояла в нижней сорочке. Обе они были вооружены частями моего лифа и атласными подушечками, из которых торчали иголки.

– Да, – сказала Джулия. – Дай им поскорее закончить. У меня голова разболелась.

Она расположилась на обтянутой материей скамье, а кормилица рядом с ней давала грудь Лауре – двухмесячной дочери Джулии. Ее беременность казалась бесконечной, но вот в марте она родила и после того впала в апатию: сидела в палаццо Санта-Мария в ожидании визитов папочки. Но его день был заполнен настолько, что нередко он мог только отправить вместо себя знаки своей любви: пояски и туфли, рукава и драгоценности, которые она разбрасывала по всему палаццо, отчего Адриана раскалялась добела.

– Середина дня. – Я смотрела на младенца у груди кормилицы, и мой желудок переворачивался. – Умираю от голода. И потом, с какой стати Джованни Сфорца должно волновать, во что я одета? Мы уже обручены.

– Только заочно. Теперь самое главное – день свадьбы, пусть хотя бы и ради твоего отца. Ты только представь… – Джулия скользнула по мне взглядом. – Если бы его святейшество не обговорил этот новый брак со Сфорца, ты могла бы выйти за кого-нибудь из сыновей неаполитанского короля Ферранте и отправилась бы жить среди трупов.

Меня пробрала дрожь. Истории о развращенности короля Ферранте гуляли по всему Риму с того момента, как неаполитанские послы прибыли с предложениями брачного договора. Правящая династия Неаполя происходила из испанского Арагонского королевства, и ее поддерживали королева Изабелла и король Фернандо, которых папочка недавно титуловал как католических монархов. Но король Ферранте способствовал продвижению в конклаве кардинала делла Ровере и противодействовал моему отцу, а значит, проявил себя как враг. Вот только теперь, когда Неаполь запросил мира, это так напугало делла Ровере, что кардинал бежал из Рима в свое имение в Остии, а babbo лишь приветствовал этот исход. И все же, судя по поступающим сведениям, Ферранте из Неаполя был плохим человеком: он бальзамировал тела своих казненных врагов и посещал их в подвале под замком, дабы дать волю своему злорадству. Когда Джулия стала подтрунивать надо мной – дескать, папочка думает, не послужит ли к его выгоде мой брак с неаполитанцем, – я так испугалась, что заявилась прямо к нему в кабинет, где он просматривал почту.

– Я думала, что выхожу замуж за Сфорца! – взорвалась я. – Ты что, собираешься выдать меня теперь за неаполитанца? А если я не понравлюсь королю Ферранте и он отправит меня в свой подвал?

– Ах, моя farfallina! – Папа рассмеялся. – Подойди-ка сюда.

Он похлопал себя по коленям, хотя я уже была достаточно взрослой для таких детских ласк. И все же я уселась на его здоровенном бедре и уставилась на него, а он, поиграв моим ожерельем, пробормотал:

– Ты не должна слушать сплетни.

– А что, если эти сплетни – правда? Все говорят, что он держит трупы в подвале.

– Опять Джулия тебе напела? – вздохнул он. – Ох уж эти женщины с младенцем! Им так скучно взаперти, что они готовы развлечь себя любыми глупостями. Да, ты выйдешь замуж за Сфорца. У меня нет ни малейших намерений отправлять тебя в Неаполь. Упаси Господь! Ферранте и в самом деле старый хищник, который ищет нашего расположения только потому, что мы получили папский трон, но он тут же отвернется от нас, если сочтет, что ему выгодней другие союзы. Не переживай. Я скорее поцелую дьявола, чем отдам свое дитя в руки Ферранте. Это политика. Мы должны делать вид, что рады его посольству. Хотя бы только для соблюдения приличий.

И все же, вспоминая теперь, с какой легкостью было разорвано мое первое обручение, я стояла замерев, а швея и ее ученицы завершали подгонку моего свадебного платья. Лучше уж вынести несколько часов, рискуя получить укол булавкой, чем подвергаться опасности стать невесткой короля Ферранте.

За окном стояла благодатная весна. Зима случилась мягкая, хотя мы и провели Рождество, сгрудившись у жаровен: камины в палаццо служили скорее для красоты, чем для отопления. Пока Джулия пребывала в спячке в своих роскошных покоях, я наслаждалась всеобщим вниманием, когда меня представляли публике как дочь моего отца.

Вопреки утверждению матери, будто римский папа не может держать при себе незамужнюю дочь, папочка был рад тому, что я играю роль его неофициального представителя. Вместе с Адрианой – по мере увеличения живота Джулии Адриана снова стала надзирать за мной – я принимала послов со всей Европы и из итальянских городов-государств, а они подносили мне подарки и искали моего содействия. Иногда они жаждали церковной должности для внебрачного сына или кардинальской шапки для племянника; другие просили разрешить их споры касательно земли или титула. У меня, естественно, не было никакой власти одобрять что бы то ни было, но Адриана тщательно все записывала, а потом докладывала папочке. Вскоре распространилась весть, что палаццо Санта-Мария ин Портико – это врата, через которые должны пройти искатели милостей его святейшества, и мое собрание драгоценностей выросло до таких размеров, что даже Джулия пробудилась от своей спячки.

Как-то вечером она заявилась в зал, где я в это время развлекала Альфонсо д’Эсте, сына герцога Феррары, – мрачного юношу с огромным носом и грубыми чертами лица. Он принес мне в подарок сокола. Птица восседала на шесте в руках слуги, облаченного в кожаную куртку на мягкой подкладке и рукавицы, а я с опаской поглядывала на нее и думала: не дай Бог моему Аранчино попасть под этот острый клюв. А еще я думала о том, знает ли синьор д’Эсте, что если женщины и участвуют в охоте, то девочки моего возраста – нет. Я занимала его разговором, пытаясь найти вежливый способ отказаться от дара, и тут появилась Джулия. Она шла, неся перед собой живот, одетая в бордовый бархат, в украшенном драгоценностями чепце на уложенных волосах.

Альфонсо д’Эсте выпучил глаза. Джулия остановилась перед камином розового мрамора – одним из немногих, который действовал, – и изобразила дрожь:

– Какая холодина! Боюсь, как бы снег не пошел.

У меня с языка чуть было не сорвалось, что в Риме почти не бывает снега, как вдруг она сняла чепец, и волосы упали ей на плечи.

– Я их вымыла сегодня утром, но теперь они будут сохнуть целую вечность.

Я бы с радостью затолкала ее в огонь. Адриана, сидевшая поблизости в алькове, чтобы не оставлять меня одну, издала оскорбленный вздох. Замужние женщины, в особенности беременные, не должны показывать свои волосы, как куртизанки.

Синьору д’Эсте оставалось только смотреть. На лице его все яснее проступало любопытство, он стал похож на кота, увидевшего мышку. А я вышла, извинившись: он ведь явился ради меня. Я понеслась вверх по лестнице, и мы с Пантализеей принялись рыться в сундуках. Не прошло и часа, как я вернулась: Джулия попивала вино и хихикала с сыном герцога. Я вошла неторопливым шагом, облаченная в фиолетовое платье, шуршащее при ходьбе. Мои распущенные светлые волосы лежали на плечах под кружевной накидкой.

Он вздохнул и заявил с неожиданной любезностью:

– Луны не бывает без солнца.

Джулия смерила меня неласковым взглядом. После того случая она непременно присутствовала при всех визитах, как бы скучны они ни были. Стойко встречала поднесение в дар всего, что только можно представить: от отрезов парчи из Святой земли до бочонков амонтильядо из Испании и свежих карпов из озера Гарда. Наконец схватки одолели, и ей пришлось отправиться в родильные покои, иначе она бы разродилась на глазах у наших гостей.

– Она тебе завидует, – говорила мне Адриана. – Боится потерять свою красоту и любовь твоего отца. Теперь, после рождения ребенка, она стала матерью, как Ваноцца, а ты, мое дитя, остаешься чиста, как ангел.