Дочь профессора - Пирс Рид

Генри рассмеялся.

— Во Франции в отелях даже нет телевизоров.

— Тогда я поболтаю с портье. Словом, тебе не придется беспокоиться обо мне. Я не буду для тебя обузой.

— Конечно, нет. Я в этом уверен. — Генри обернулся и протянул Луизе книгу о Джефферсоне. — Во всяком случае, до тех пор, пока ты не соскучишься. И в конце концов это всего пять дней, после чего мы сможем отправиться в Афины, и в Каир, и в Аддис-Абебу.

Луиза приподнялась в кресле.

— Папа… Это будет восхитительно! Восхитительно. Я знаю, что это будет восхитительно. Я хочу сказать: я ведь многое узнаю, правда? Это же не то что просто поехать во Флориду или куда-нибудь еще.

— Да, мне кажется, тебе это будет полезно. Там должно быть несколько изумительных храмов. Совсем особая цивилизация — христианская и вместе с тем не такая, как на Западе. Со времен царицы Савской эти цивилизации развивались совершенно самостоятельно, иными путями, нежели европейские… Думаю, что нам с тобой обоим будет интересно поглядеть.

— О да! — воскликнула Луиза; она вскочила и обняла отца. — Скажи, что мы поедем, скажи, скажи! Генри улыбнулся.

— Ладно, едем, — сказал он.

— Ура! — закричала Луиза. Она выбежала из кабинета и бросилась в гостиную сообщить решение матери.

Генри сел за свой письменный стол. Тень сомнения снова на минуту легла на его лицо. Потом он взялся за свою рукопись.

3

Отец и дочь прибыли в Париж самолетом и с аэродрома Орли поехали прямо в отель на Рю де Сен-Пэр. Отель был небольшой, но роскошный, вестибюль пропах сигарами и дорогими духами. На портье была превосходно сшитая форма из синей саржи с бронзовыми ключами крест-накрест на отворотах. Родственные отношения только что прибывшей американской пары были портье известны, так как он успел посмотреть их паспорта, однако от него не укрылись затаенные ухмылки, появившиеся на лицах тех, кто увидел перед собой только красивого мужчину в летах, зарегистрировавшегося в отеле с хорошенькой девушкой.

Было уже одиннадцать часов, но ни Генри, ни Луиза не чувствовали усталости — ведь их тела еще продолжали жить в привычном для них времени, а в Кембридже сейчас было только пять часов, и поэтому они вышли из отеля и прошлись пешком по бульвару Сен-Жермен, а потом по набережной Сены, вдыхая прохладу и отдаваясь во власть легких приступов неясной ностальгии, когда какой-нибудь случайный запах будил случайное воспоминание из прежних путешествий за границу. Луиза была очень возбуждена; казалось, ей хочется побежать, раскинув руки, и она то устремлялась вперед, опережая отца, то возвращалась обратно; ей трудно было идти в ногу с ним. Генри же от нахлынувших на него воспоминаний сделался, наоборот, задумчив. Он едва заметно улыбался проносившимся в его голове мыслям.

— Мне ведь было десять лет, да, когда я последний раз была здесь? — спросила Луиза.

— Да, — сказал Генри, — как будто так.

— А Лауру укачало, я помню. — Она углубилась в воспоминания об этих давно прошедших каникулах. Потом спросила: — И мама тоже с тех пор здесь больше не бывала?

— Бывала. Мы были здесь два года назад.

— Она раньше всегда ездила с тобой вместе?

— Обычно да.

Они пересекли бульвар и уселись за столик в кафе «Флор». Уже пробило полночь, но в такой погожий вечер почти все столики на открытом воздухе были заняты. Генри заказал себе перно, а Луиза попросила citron presse[10]. Акцент Генри выдавал в нем американца, однако его французская речь была столь безупречна, что произвела впечатление даже на хмурого официанта.

Луиза отхлебнула глоток и с непринужденностью истой американки откинулась на спинку стула; глаза ее были широко раскрыты — столько на нее нахлынуло разнообразных ощущений: чужой, зарубежный город, внезапная смена времени, ночное кафе на бульваре. Мимо шли прохожие: молодые и довольно небрежно одетые, и очень элегантные старики, и совсем оборванцы или одетые просто, по-домашнему, на чисто французский манер. Она поглядела на отца и улыбнулась: он-то был одет как надо и держался так непринужденно.

— Когда ты первый раз был в Париже, папа? — спросила она.

— Да, пожалуй, в твоем возрасте.

— А потом ты много раз здесь бывал?

— Нет, до войны не бывал.

— А во время войны?

— Приезжал сюда однажды, в отпуск.

— Представляю себе, наверное, это было восхитительно!

— И как же ты это представляешь? — Генри улыбнулся.

— Ну, рестораны, аккордеоны и всякие там шикарные француженки…

Генри рассмеялся.

— Это больше смахивает на Голливуд.

— А как было на самом деле?

— Мало еды. Много людей, оставшихся без крова.

Луиза кивнула.

— Понимаю.

— Попадались женщины с бритыми головами.

— Почему?

— Потому что они гуляли с немецкими солдатами.

— Правда? Неужели они это делали?

— Коллаборационистов нередко расстреливали.

— И ты расстреливал?

Генри улыбнулся.

— Нет. Я был избавлен от этого, я ведь служил в армии Соединенных Штатов.

Луиза потрясла в воздухе сжатым кулаком:

— Добрый старый девяносто третий!

— Вот именно.

— Это было очень страшно?

— Нет. Но довольно скучно.

— Ну а в сражениях?

— Мне не так уж много приходилось в них участвовать.

Лицо Луизы вдруг стало серьезно. Она поглядела на отца, желая удостовериться в том, что сейчас, как, в сущности, и всегда, она может спросить все, что ей заблагорассудится.

— А ты… ты убивал кого-нибудь сам?

Генри снова улыбнулся.

— Не голыми руками, конечно.

Лицо Луизы оставалось серьезным.

— Конечно. Но все-таки убивал?

Теперь уже и Генри стал серьезен.

— Вероятно, я несу ответственность за несколько смертей.

Некоторое время Луиза молчала; она пристально рассматривала свой бокал.

— Но ведь они были нацисты? — сказала она.

— Да, немецкие солдаты.

Когда они возвратились в отель, Луиза почувствовала усталость; хотя в Массачусетсе теперь только начинало смеркаться, но перелет через Атлантику если и не утомил ее физически, то оказался очень большой нагрузкой для нервной системы, и ее клонило ко сну.

Ее номер был рядом с номером отца. В коридоре Генри поцеловал ее, пожелав ей доброй ночи, и, пока она принимала ванну, уселся в кресло с еще одной книгой по своей специальности. Он пробежал глазами первую фразу, потом поднял голову, и на мгновение его мысли снова обратились к скрывшейся за дверью дочери — мимолетно промелькнуло видение ее еще не оформившегося тела, погруженного в горячую ванну; затем его мысли сосредоточились на том, какой она, в сущности, ребенок, если так старается казаться взрослой. Генри никогда не пытался лгать ей или уводить ее от правды жизни, прячась за эвфемизмами, но вот теперь, в шестнадцать лет, она снова, как в детстве, начала осаждать его бесчисленными вопросами. В устах семилетней девочки эти вопросы были надоедливы, но простодушны; теперь она открывала для себя новый мир, полный чего-то неуловимого, каких-то недомолвок, — мир взрослых, — и могло случиться, что она задаст вопрос, на который ему не захочется отвечать. Он видел, что она докапывается до чего-то, словно сыщик, напавший на следы преступления, но еще не открывший, в чем оно состоит.

А Генри и в самом деле не покидало чувство вины или, если это слишком сильно сказано, чувство смутного беспокойства, словно и вправду было совершено какое-то преступление и совершил его он. Мысленно перебирая различные события своей жизни и распределяя их для удобства по географическому, так сказать, принципу, он, добравшись до Мартас Виньярд (летнего курорта для богатых интеллектуалов), вдруг почувствовал укол совести, которого со страхом ждал, и ощущение неловкости стало острым. Однако он ведь не там, а здесь, и, если какие-либо недозволенности и происходят на пляже или в коттедже на берегу, он в этих прегрешениях не повинен.

4

Луиза проснулась утром в незнакомой, очень мягкой постели. На мгновение ее нервы и мускулы напряглись от неожиданности, но она тут же вспомнила, как и почему оказалась здесь, потянулась, легла поудобнее, расслабив все тело, и чуть было не задремала снова. Но волнение взяло верх над истомой, мелькнула мысль о завтраке, всплыли в памяти булочки и горячий шоколад, и она подумала: не будет ли это выглядеть слишком по-детски, если она закажет шоколад?

Кто-то повертел дверную ручку, но дверь не отворилась, так как Луиза заперла ее на ночь.

— Луиза, — послышался голос отца. — Ты проснулась?

Она села, потом выпрыгнула из постели — ночная рубашка при этом движении туго обтянула ее колени, — и в мгновение ока она была уже у двери, отперла ее и, успев прыгнуть назад, в постель, приветствовала отца сияющей улыбкой.