Повесть об отроке Зуеве - Юрий Крутогоров

— Поймали кого?

— Да кто его знает. Я свое отбегал, — опять пояснил словоохотливый старик, показывая, что он хоть и не прочь поговорить, но в то же время умеет держать язык за зубами.

Староста, лохматый, большеухий мужик в армяке, разглядывал студентов с опаской.

— Всех ненашенских хватаем, такой приказ от пристава. Вы кто такие?

— От научной команды.

— Какая такая команда? Пристав приедет — разберется. Наше дело — приказ сполнять. Этап с дороги разбежался, ну мы и в анбар ненашенских.

— Веди в амбар, — приказал Соколов и скинул с плеча мушкет. — Не гневай самого Палласа.

— И Палласа не знаем…

— Палласа не знаешь? — глумился над старостой Соколов. — Медицины доктора, члена королевского аглицкого общества, самой Берлинской академии, Санкт-Петербургской академии?.. Да ты неуч великий. Всякий порядочный староста должен знать Палласа, а ежели кто не знает — того прочь гнать, такой приказ вышел.

— Как же, как же, — поддержал товарища Антон Вальтер.

— Мигом за ключами! — приказал Соколов. — Палласа он не знает! Да ежели ваш пристав про то проведает — уж будет тебе трепка. И поделом!

Отыскав в верховьях Байтугана несколько нефтяных ключей и нанеся на карту их расположение, Зуев возвращался на постоялый двор. Тропа огибала берег реки в зарослях острой осоки, ныряла в заводь, вбегала на пригорок. С час назад прошел дождь, Вася промок, изрезался об осоку, но был счастлив: несколько черных родничков обнаружил. На язык даже взял жидкость. В ней преобладал вкус дегтя, губы горчили, не мог слизнуть вязкий жирный слой.

Тропа вывела на поляну. Зуев разбежался и всем телом плюхнулся в свежеумытую траву. Так и лежал, раскинув руки. Лицу щекотно, руки горели, и было приятно ощущать прохладную влагу. Услышал шаги, вскочил и увидел морду мужика в крупных рябинах оспы. Рябины расплылись в сплошное пятно, острая боль в затылке свалила наземь.

— Еще один! — раздался вопль.

Заломили руки. Вася дернулся и получил сильный удар в нос. Кровь залила рот, шею… Рябой мужик ногою, обутой в лапоть, бил мальчика в живот, в пах, по ребрам.

Очнулся в дровяном сарае. Сквозь бревна пробивался свет. В противоположном углу лежал на спине связанный мужчина. Это был служивый с разбойной мордой.

Тошнило. Ныла башка, мокрая рогожа холодила тело, затекли пальцы.

— Эй, патлатый! — позвал Вася.

— Ну.

— За что нас сюда?

— А беглые потому.

— Да какой я беглый?

— А ежели не беглый, что ж твоя команда не выручает? За достопамятностями они идут, тьфу.

Вася неловко повернулся, застонал.

— Не ной ты, — прикрикнул патлатый. — Тошно без тебя. Меня не так отделали — молчу. Давеча говорил, в Сибирь идешь. Вот и попрут в Сибирь. В оковах, в аккурат по ноге. — Усмехнулся: — Да тока далеко не уйдешь — хилый. Ямку-то при дороге выкопаю.

Как они накинулись! С каким остервенением бил рябой — за что? И этот патлатый, до чего ненавидящий у него взгляд.

— Эй, знатель…

— Отстань.

— Вишь, говорить не хочет.

— Злобный ты.

— А-а-а, какой добренький. Во, скажу: все беды от вас.

— Дурень ты. Чем тебя знатели допекли?

— А не они пишут указы, по которым хоть вой, хоть помирай?

Крепко, судя по всему, досталось мужику в жизни. Из таких выходят государевы ослушники. Сколько их встречалось в путешественной дороге от самого Санкт-Петербурга. Грязные, в рванине, звенящие цепями. Повернулось-то как? Сам теперь колодником пойдет долгим этапом. Поди докажи, кто ты есть.

Зуев не сдержался, прикусил губу, дал волю слезам.

…От резкого света раскрыл глаза.

— Ва-аська-а! Куда запропастился, а? — кричал Никита Соколов. — Подымайся. Паллас извелся, Шумский руки хочет на себя наложить.

Развязали Ваську, накинули на плечи душегрейку. Никита по-медвежьи облапил.

Студенты разглядывали младшего члена путешественной команды — нос распух, на губах запеклась кровь.

— Эк тебя помяли! — Разъяренный Соколов повернулся к старосте: — Кто посмел?

— Да разве ж знали, что ефтот господин…

— Я тебя счас на первой осине подвешу! — захлебывался в гневе Никита.

— Оставь его! — сказал Вася. И обернулся к патлатому: — Ну ты, чего разлегся? Вставай!

Староста дверь загородил:

— Ваше благородие, и эфтот ваш?

— Наш, наш! — упреждая студентов, вскричал Вася. — Егерь! Зверя бьет для коллекции.

Староста недоверчиво косился на студентов:

— Ваш, что ли? Аглицкого и берлинского доктора?

Прихрамывая, патлатый вышел из амбара.

— Ну, молись господу богу, что рядом осины нет, — поугрожал напоследок Соколов.

Староста отскочил подальше.

Вчетвером добрались до околицы.

— Крестись, бродяга, — сказал Никита патлатому. — Вышла тебе удача. Иди, куда шел. Да Ваську помни…

Служивый с разбойной мордой не трогался с места.

— А вот вы, господа-судари, говорили старосте, дескать, я есть егерь. Зверя бью.

— Ступай, ступай…

— Я ведь и верно стрелок. Возьмите с собой. Южным ветром пропеченный, морозом стуженный, солью морской просоленный.

— Разбойничек, — засмеялся Вальтер.

— Ерофеев я, — сказал патлатый.

На постоялом дворе Вася поведал о своих печальных приключениях. Выпил кринку топленого молока. Паллас, как истинный лекарь, налепил на Васины синяки чудодейственные примочки, приказал ложиться в постель.

— Вот еще! — Зуев ввел в горницу патлатого. — В отряд просится.

Паллас острыми зрачками вонзился в разбойную морду патлатого.

— Кто, откуда?

— Казак вольный. Дончак.

— А вольная?

— За волей и бегу в Яицкие степи.

— Семья есть?

— Не женатый, ваше сиятельство. Вот без ружжа что без жены. Будет ружжо — будет жена. Примкну к вам, ежели доброту поимеете.

Вася подал голос:

— Возьмите, Петр Семеныч. Его ж опять загребут.

— Ох, заступник! — сказал Паллас. — А чем за него поручишься?

— Жаль его. Пропадет.

— Стреляешь ловко? — спросил у патлатого Паллас.

— Стрелять… этому обучены.

Паллас оглядел спутников:

— Что скажете?

— Пусть идет, — согласился Шумский.

— Не сбежишь? — спросил Никита. — Вороват ты больно.

— А на морду чё глядеть? — отозвался Ерофеев. — Я, в придачу, и кашеварить, и плотничать, и телегу собрать, шину починить, чеку поставить… — Подлез под кибитку, подпер плечом и крутанул колесо. Смотрел на Палласа немигающим детским взором, всем видом выказывая полезность свою и открытость.

Ерофеев хоть и не понимал, за какой надобностью идут в Сибирь эти люди, но они ему пришлись по сердцу. Шумский — хитрец! — все пытался узнать, кто да откуда Ерофеев. Уж больно нахальный! Тот лишь отмахивался: «Какой есть, такой и пришелся, какой был, такой потерялся».

И верно: потерялись в далеком далеке молодые ерофеевские годы. Когда-то вместе с атаманом Кукиным разбойничал на Каспии. На остроносых стругах догоняли громоздкие купеческие баржи, отнимали добро. «Ку-ку», — лихо прощался с перепуганными купчинами атаман. Потому и дали ему имя — Кукин.

Носил тогда Ерофеев богатый, с барского плеча, кафтан, персиянские сапожки. Кроме шелкового, другого белья не знал. Случались штормы. Они не пугали Ерофеева. Он и точно был ветром пропеченный, солью морской просоленный.

Однажды на морскую шайку напал береговой сторожевой отряд. В схватке погиб атаман. Ерофеев бежал.

В небольшом волжском хуторе пристал к крестьянскому двору. Ухаживать за скотиной, лопатить огород наскучило — нет, такая жизнь не по нему. И опять подался в бега. Золотишко имелось, дошел до Самары-городка. Но долго быть тут поостерегся, двинул в Яицкие степи. Есть там старообрядческие поселения — бородачи не выдадут.

По дороге Ерофеева схватили.

— Значит, говоришь, потерялся? — не отставал дотошный чучельник. — Ну ничего, теперь науке послужишь — куда полезнее!

— Вы… наука… Наука? Я ж тогда Потемкин!

— Ну и дурень! — Вася засмеялся. — Потемки у тебя в башке!

Туры, телеги, измазанные глиной скубенты, их сиятельство с давно не бритыми щеками, в простецком вытертом кафтане, грязь под ногтями.

Ерофеев был уверен: обоз с их сиятельством — не без тайного умысла. Наука… Она высоко сидит, в Санкт-Петербурге, под смотром самой царицы. Наука звезды высматривает в подзорную трубу, сочинения разные пишет. А эти… тьфу! Шайка не шайка, бродяги не бродяги.

Вася вразумлял Ерофеева:

— Я, конечно, сбоку припека. А Петр Семенович, хоть и лопатой орудует, про все ведает.

— Все про все и я знаю, — усмехнулся Ерофеев. — Кто ныне чего не знает!