Всемирный следопыт, 1929 № 11 - Борис Фортунатов

— Готово! — крикнул Македон Иваныч, размахивая тлеющим пальником — чтобы его раздуть. Ну, теперь я за их головы дам не больше чем за тавлинские папахи.

И скомандовав сам себе: «Первое пли», он прикоснулся пальником к подсыпке. «Бырыня» рявкнула звонко и басовито. Дым густым облаком окутал вал. Но Погорелко все же увидел, как орудие испуганно подскочило, словно в ужасе от собственного крика, и ударило Сукачева по ногам. Заставный капитан кубарем слетел с вала.

— Не знаю, попало ли кому-нибудь, — сказал он хмуро, почесывая ушибленные ноги, — а вот мне так уж попало.

Первый выстрел не причинил вреда неприятелю. Картечь не донесло даже до холма. Но зато моральное действие было огромно. Американцы смолкли, услышав громовой вскрик «барыни». А потом открыли лихорадочную, беспорядочную, а потому и безвредную стрельбу.

Вскарабкавшись, прихрамывая, на вал, Сукачев посмотрел на действие своего артиллерийского огня и пнул обиженно «барыню» в бронзовый бок.

«Барыня» рявкнула звонко и басовито. Заставный капитан кубарем слетел с вала.

— Ты что же это? Стара стала, слаба стала? Своих бьешь, а врагов не трогаешь?

Заряжая пушку во второй раз, Македон Иваныч всыпал в ее глотку лишних две ложки пороху:

— Лопай досыта. Только плюнь как следует.

Но теперь, прикоснувшись фитилем к затравке, Сукачев отпрыгнул предусмотрительно в сторону. Снова облако дыма и металлический звенящий звук выстрела. И снова «барыня» встала испуганно на дыбы. Верхушка холма словно туманом застлалась сухой снежной пылью, взбитой картечью. Нижние цепи, явно нервничая, слали залп за залпом. Но холм молчал, как будто раздумывая, стоит ли продолжать эту опасную игру. После третьего выстрела, тоже осыпавшего холм свинцовым и железным градом картечи, охотники, засевшие на вершине, не выдержали. Бегом, на спине, на боку, на заду скатились они вниз. Холм был снова свободен от неприятеля.

— Ну, что я говорил! — как ребенок радовался Македон Иваныч, нежно поглаживая ржавую спину пушки. — «Барыня» не выдаст, хоть и стара она шельма.

Заставный капитан, разохотившись, дал еще один выстрел картечью по нижним уже цепям, но неудачный. А затем, убежав снова на кухню, приволок в мешке три чугунных ядра. Ядра эти служили до сих пор грузом для отжимания квашеной капусты. И все же эти мирные кухонные предметы нагнали панический страх на американцев. После выстрела видно было, как ядро описывало в воздухе огромную параболу. Американцы же, думая, что это взрывчатые гранаты, беспорядочным стадом отхлынули назад, к берегу. Особенный ужас нагнало на охотников, третье и последнее ядро, дальность полета которого, благодаря удачному рикошету, увеличилась почти вдвое. Прочертив на снегу огромную борозду, ядро с треском ударилось в прибрежный холм, невдалеке от баркаса. Несколько охотников с перепугу залезли по пояс в воду.

— Ну-с, посмотрим, что теперь будут делать янки, — ехидно улыбнулся заставный капитан и, закурив носогрейку, сел на «барыню» верхом.

Американцы попрежнему толпились на берегу. С бака шхуны взвилась вдруг дымовая ракета, выросла в стройную полосу, на момент застыла, словно утомленная, в высоте и беззвучно рассыпалась, растаяла в воздухе. С поспешностью, выдававшей радость, охотники бросились к баркасу, сели и быстро отвалили.

— Похоже на то, что нас до завтра не будут беспокоить, — сказал Погорелко. — Значит у нас целая ночь передышки. Это неплохо.

Охотники высадились из баркаса, и он тотчас же был поднят на боканцы. Затем на палубе началась беготня. У брашпиля на носу встали наготове люди. Шхуна поднимала якорь и ставила паруса. Мокрая цепь поползла в клюз, показались облепленные илом и водорослями лапы якоря.

Траппер опустил зрительную трубу.

— Ничего не понимаю. Ведь они уходят. Неужели Пинк все-таки сдох от моей пули? Не в его характере не доводить игру до конца.

Сукачев молчал, нахмурив недовольно лоб.

«Белый Медведь» тронулся, поспешно отлавировал от берега на середину огромной Дьийской бухты и здесь, сделав лихо поворот оверштаг, лег на другой галс. Часть парусов упала, шхуна, став теперь к берегу штирбортом, легла в дрейф.

— Ага! — сказал только Сукачев и принялся бурно сосать трубку.

В борту шхуны открылся вдруг полупортик, до сих пор искусно скрытый люком, из которого, вытянув шею, выглянуло блещущее новенькой сталью орудие.

— Вот вам и уходят! — проворчал Македон Иваныч. — Не-ет, Пинк до конца будет играть. Но что это за чертовщину направляет он на нас?

Орудие скучающе медленно повернуло тонкое свое горло и уставилось на факторию черным, холодно внимательным глазом. Ослепительно желтое в сгущавшихся уже сумерках пламя сверкнуло у борта шхуны, осветив ее всю до последнего шкота феерически ярким светом. Звук выстрела, неожиданно мягкий и глухой, упал плавно на бухту и на снежную равнину. А затем послышался сверлящий приближающийся свист и новый грохот где-то рядом, на дворе фактории. Снаряд разорвался внутри пустого мехового склада, разбросав крышу до стропил, но, к счастью, не зажег высушенного морозом дерева.

— Та-ак, — протянул Сукачев, поспешно выколачивая о каблук трубку. — Чувствуете армстронговскую работу? Нарезы, продолговатый снаряд и все такое прочее. Хороша штука, нашей «барыне» не родня. Но заметьте, Пинк все козыри в игру пустил. Если узнают, что у него на борту армстронговское орудие, — ему не поздоровится. Но он идет и на риск.

Погорелко не ответил. Он думая о другом, об Аленушке. Что она делает в эту минуту? Конечно стоит на палубе «Белого Медведя» и, стиснув поручни, смотрит сюда, на факторию. Но что испытывает она? Жалость ли к нему, сожаление ли о своем поступке или просто радость, злобную радость?..

Снова звук выстрела мягко всколыхнул снежную тишину. Снова свист летящего снаряда. Пламя разрыва сверкнуло перед самыми глазами траппера, опалило ею смрадным жаром и отбросило в сторону. Но он поднялся невредимый, машинально выгребая забившийся за воротник снег. И тотчас же увидел Сукачева. Заставный капитан стоял на коленях, склонив обнажившуюся седую голову, а по лицу его густо текла кровь.

— Что с вами, Македон Иваныч? — бросился к нему Погорелко. — Вас ранило?

— Пустяки! — ответил Сукачев, останавливая снегом кровотечение. — Камнем иль льдышкой кожу на лбу поцарапало. Но еще парочка-другая таких же метких выстрелов, и от нас одни клочья останутся. Ведь у меня в сарае пудов пятьдесят компанейского пороху. Выше Чилькута швырнет, оглобля с суком…

В томительном ожидании катастрофы проходили минуты. Но «Белый Медведь» молчал. Помешали ли стрельбе опустившиеся сумерки, или же Пинк решил, что он уже доказал бесцельность дальнейшей борьбы с ним, но выстрелов больше не было…

(Окончание в следующем номере)

-

За утконосами. Биологический рассказ А. Буткевича.

I

План кампании. — Союз науки и жизни. — «Король попугаев». — Птицы-термометры. — Инкубатор в скрубе.

Мы в Квинсленде, в дебрях Австралии. На конях, вдвоем — я, Рихард Семон, профессор зоологии Иенского университета, и спутник мой Джон, племянник Форстера, открывшего редкую двоякодышащую рыбу — рогозуба, — пробираемся на ферму отца Джона, где думаем создать базу для исследования края. Несмотря на кратковременное знакомство, мы с Джоном друзья. Чудесный парень, незаменимый проводник и товарищ! Бодрый, жизнерадостный, прекрасный знаток этих мест, Джон проявляет необычайный интерес к науке. Любознательность его не знает пределов. Вот и сейчас он допытывается, что побудило меня посетить далекую Австралию.

— Вашу Австралию, Джон, можно сравнить со сказочным сонным царством. В этой стране, рано отрезанной от сообщения с другими материками, жизнь частью замерла, частью пошла в своем развитии необычайными своеобразными путями. Получился какой-то музей биологических древностей и диковинок. Какую седую старину открывают нам сумчатые или еще более древние однопроходные — эти удивительные утконосы — водяной и сухопутный, млекопитающие, которые кладут яйца подобно пресмыкающимся и птицам. Изучение утконосов занимает одно из первых мест в моей австралийской программе.

— Их много в окрестностях нашей фермы.

— Вот по приезде и примемся за них.

— А сейчас, во время нашего путешествия, неужели мы будем упускать случаи? Давайте наблюдать и изучать все, что встретится.

— Что же, идет! Вот между прочим, что меня поразило с первых шагов в

Австралии, так это необыкновенное богатство, разнообразие и красота ее птичьего населения.

— Прекрасно! Открываем поход! На птиц, так на птиц! — весело воскликнул Джон. — Но только я хотел бы, профессор, предварительно заключить с вами маленький договор.