Кривая империя. Книга 4 - Сергей Кравченко

Остервенение, наведенное Смоленской богоматерью, не стихало, и «среди мертвых тел, между раненых и стонущих своих товарищей дрались солдаты. Гнулись и ломались штыки, в щепы обращались приклады, не хватало патронов, зарядов, пороха. Едкий пороховой дым туманом застилал поле, и в этом тумане дрались последним смертным боем солдаты. Дрались за Москву!»...

У нас всегда так получается. Мы до последнего человека, «смертным боем» деремся за эту Москву, а потом оказывается, что кто-то уцелел по тылам, что кровь наша пролита не бесследно, что «через час — на ней цветы и трава, через два она снова жива» и снова готова пролиться, — вы догадались, — за Москву! Такой вот круговорот питательной жидкости в развращенной природе...

После полудня Наполеон выстроил всю свою армию, чтобы обрушиться на поредевшие русские полки, прочесать мелким гребнем Бородинское поле, «добить живых» чужих, собрать раненых своих. Наши тоже «готовились принять врага как следует»: складывали укрепления из мертвых тел, «собирали патроны, чистили ружья, банили раскаленные пушки».

Все и пошло бы, «как следует», — с последней смертной схваткой, протокольным оформлением победы по признаку «занятого поля боя», но все испортили дикари. Наполеон обнаружил у себя за спиной шайку атамана Платова. Оказалось, всю Бородинскую битву славный атаман провел в наполеоновских тылах. Там он разогнал резервный батальон и налетел, нет! — буквально напоролся на «громадный обоз великой армии»...

Надо ли продолжать вслед за Историком?

Стоит ли застенчивому автору опять подставляться под казачьи пики, под кавалерийский вопль литературных патриотов, под залпы национальных батарей?

Стоит! Позади Москва!..

«К сожалению, казаки не исполнили всего, что могли они сделать, проникнувши в тыл францусской позиции. Бедные и оборванные, потерявшие почти все свое обмундирование за время отступления, они, попавши в обоз, увлеклись грабежом. Вместо того, чтобы ударить на резервные полки, захватывать с тыла батареи, они, не слушая начальников, рассыпались по повозкам, рылись в сундуках, хватали мундиры, патроны, хлеб, кули с овсом. Как саранча нападает на хлебное поле, так напали казаки на францусский обоз. Забывши о том, что идет жестокий бой и решается участь всей войны, голодные донцы делили добычу, вьючили материи, набивали сумы продовольствием и вещами...». Ну, а уж про винные запасы предусмотрительных французов Историк упомянуть не решился...

Картину этого группового свинства можно было бы украсить включением звука: «Коко Шаннель! Диор! Карден! Вдова Клико!», — услышали бы мы из-за кадра, но Коко Шаннель тогда еще не родилась, а мадам Клико не овдовела...

Однако стратегическое значение мародерства оказалось более существенным, чем несостоявшийся тыловой удар. «Встревоженный Наполеон при первых выстрелах в тылу послал туда всю свою конницу. И она появилась перед обозами тогда, когда казаки не успели еще устроиться, — и потому казаки живо рассыпались в лаву и начали отходить», то есть, брызнули в кушири, теряя ворованные панталоны и судорожно запихивая в подсумки импортные предметы непонятного назначения.

«Набег казаков в тыл Наполеона мог бы сломить его силы и даровать нам полную победу. Но этому помешала некоторая жадность казаков». Зато и от полного поражения галантерейная атака нас спасла. Наполеоновцы целый час гоняли крыс по тылам, и за это время защитники главной нашей огневой позиции — батареи Раевского получили подкрепление. Французская армия напоролась на кинжальную шрапнель и 4 часа купалась в ней вполне самоотверженно.

Тут рука бойца колоть устала, и обе армии, не сговариваясь, завалились отдыхать. Собственно поле боя осталось за нами, вернее, — под нами. На другой день французы наших на нем не обнаружили, но и боя никакого уже не было. Так что, формально Бородинскую битву мы выиграли. По очкам.

Недельный марш-бросок Кутузова под стены первопрестольной закончился 2 сентября в Филях. Сейчас это — конец метро, а тогда Фили были отдаленной деревушкой с Кремлем на горизонте. Тут состоялся известный совет. Возобладало мнение великого Кутузова, что нечего из-за Москвы копья ломать, пусть Наполеон ею подавится, а мы пока армию в сельской местности подкормим и подлатаем.

Тем временем храбрый Платов летел на Дон — поховать барахлишко и объявить поголовную мобилизацию казаков против «антихриста в лице Бонапарта»!

— «Родную дочь свою отдам замуж за того казачишку, который возьмет мне в плен Наполеона! — повторял рассерженный и разобиженный донской атаман».

Видя партизанские трофеи, казаки охотно ополчились все. Знай это Наполеон, драпал бы он до хаты. Но не ведал гордый завоеватель полумира, на что он руку поднимал.

3 сентября последние русские полки ушли по Рязанской дороге, и Наполеон вступил в Москву. «Долго стоял он на Воробьевых горах и, скрестивши руки, любовался Москвой. Горели на солнце купола и кресты сорока сороков церквей, красиво высился Кремль, вся Москва, окутанная зеленью полей, играла перед ним в лучах утренняго солнца».

— Так вот ты какой, священный город! — будто бы сказал Наполеон. Обычно в таких случаях отцы поверженных столиц выносили ему «ключи от города», от всех его лабазов, бань, картинных галерей, предъявляли складскую и бухгалтерскую документацию. Так было в Вене, Берлине, в столицах итальянских королевств. Хотелось такого и тут. Но не вышло. Документации никакой сроду не бывало, ключи имелись, но лабазы опустели, народ очень шустро разбежался из Москвы с вещами. Пришлось Наполеону заходить в Москву на цыпочках. Отсюда он послал императору Александру предложение о мире.

— «Я не положу оружие, доколь ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем! — гордо отвечал непобежденный наш государь. От этой зажигательной речи Москва и впрямь начала гореть. «Таинственные люди поджигали ее со всех сторон», так что, проверить наличие складских остатков стало совсем невозможно. На пожар списали все. Французы ловили поджигателей, расстреливали на месте, но везде не поспевали. «На место расстрелянных являлись новые, и Москва продолжала гореть»...

Пожар Московский — это наша национальная игра с татарских времен, но Наполеон русских исторических книг, — в том числе и этой, — естественно, не читал. В среде оккупантов возникли легкая голодуха и тяжелое состояние духа. С окрестностей еды собрать не удавалось, везде рыскали донские стаи Платова. Они тоже не находили обещанной мануфактуры и были очень жестоки. Стоял конец сентября. Москва догорала, становилось холодно и небезопасно в эпидемическом отношении. Разведка доносила о русских лагерях в Тарутине, о маневрах, об удовлетворительном снабжении в новой русской армии. Метеорологи сообщали невероятные вещи о многолетних наблюдениях зимних московских температур. И Наполеон решил отступать. Дергать из дурацкой страны до холодов.

Пока собрались, пока построились — уже октябрь, и холодно жутко. То минус один, то минус пять! Начали победный марш на родину. Тут же следом увязались провожающие из Тарутинского лагеря. Кутузов лично возглавлял проводы. Неподалеку подвернулся «авангард» Мюрата. Это он раньше был авангардом, когда сюда шли. А теперь авангардисты заночевали в хвосте беглецов и сбоку на 60 верст. Проснулись французы поздно, — многие прямо на том свете. Это была первая настоящая победа русского оружия в наполеоновских войнах.

Далее вывод войск у Наполеона пошел резвее. Казаки покусывали за пятки, мороз крепчал, жрать было нечего. 13 октября, рано утром, всего через 40 дней после взятия Москвы, Наполеон с генералами Раппом и Коленкуром поехал осмотреть место вчерашнего сражения под Малоярославцем. У деревни Городни они увидели «выходящую из леса стройную колонну. Люди ехали, равняясь в отделениях, начальники были впереди частей».

«Наши», — подумал Наполеон и не угадал. Вдруг его спутники заметили, что встречные «выстраивают фронт, размыкаются по полю. Показались зловещия пики. — Государь! Это казаки! — в испуге воскликнул Коленкур». — Не может быть, — цедил Наполеон, наблюдая, как на него несется лавина платовских «зятьев»...

Мария Матвеевна Платова была сногсшибательной красавицей, так что шансов у императора, — не на Машу, конечно, а ноги унести, — не оставалось никаких. Тем не менее, генерал Рапп схватил под уздцы лошадь Наполеона и насильно поволок его восвояси. Казаки все равно поймали бы корсиканца, но снова сбоку обозначилось что-то типа обоза, и они рванули туда. Но это был артиллерийский арсенал. Захватили 40 пушек, и настроение испортилось. Не удалось казакам подержать в руках ни страшненького Бонапарта, ни красавицу Машу. Ну и ладно! — группового захвата императора, равно как и группового брака обет атамана Платова не предусматривал...

С первых дней ноября морозы ударили уже по-русски, повалил снег. У отступающих начались насморки, острые респираторные заболевания, обморожения, обледенения. По утрам наши находили целые скульптурные композиции: «N-ский взвод NN-ского гвардейского полка у костра на привале». Фигурки отдыхающих французов выглядели так натурально..., да собственно, они натуральными и были. Только костер их погас еще с вечера, и привал их стал вечным...