Журнал «Вокруг Света» №09 за 1982 год - Вокруг Света

Но если у предков само возвращение длилось полгода, то мое — четыре часа, столько, сколько идет автобус от Чебоксар до Сугут.

Спускаюсь с высокой горки, перехожу через речку. Вот и деревня. Мимо проходят люди. Я кланяюсь им:

— Аван-и!

Пожилые отвечают по древнему обычаю:

— Аван-ха. А молодые:

— Салам.

Девушки улыбаются мне. Они, как весенние цветы, в ярких двуоборочных национальных платьях. Я иду и смотрю по сторонам: на домах — паутины телевизионных антенн. А это новый, недавно посаженный сад. Шумит от ветра листва...

Выхожу на главную улицу. И вспоминаю себя мальчишкой. Как выбегал на эту улицу босиком, вставал на середину дороги и проверял своею тенью время. Именно — своею тенью время...

Главная улица называется Ендимеркасси. Она по обычаю чувашей тянется точно с севера на юг. И ровно в полдень солнце прямыми лучами падает на нее. Так строились деревни моего народа с незапамятных времен. Главная улица селения для жителей была нулевым меридианом, им проверялось время, им определялись стороны света и направления больших дорог. До сих пор меня удивляет, как ухитрялись они прокладывать такую длинную, прямую как стрела улицу. Без измерительных приборов... И ведь дома строились в старину не так, как сейчас — бок о бок, а гнездышками. Каждый род строил свои дома вокруг главного гнезда, вокруг дома родоначальника. И как бы они ни ставились, как бы ни расширялись, прямизну главной улицы сохраняли.

И если какой-нибудь род задумывал большое дело, то все ждали, когда Большая Медведица опрокинет свой ковш на Ендимеркасси. Тогда выходили старейшины на главную улицу и, протягивая руки к небу, говорили слова молитвы. Тем самым считалось, что дело начато и небо будет на их стороне.

И я люблю выходить ночью на улицу и ждать, когда Алдыр-Силдар — Большая Медведица — опрокинет свой ковш на главную улицу, и думать о своей новой книге...

Прохожу по лапу — сельской площади. Помню, сюда по вечерам собирались мудрые шурсухалы и вели нескончаемые беседы о вечности и переменчивости жизни, о бессмертии мечты. Здесь играли мы, ребятишки. Здесь проходили девичьи гулянья в дни Синьзе — пробуждения травы. Я вижу, как наяву, моего старого друга, мудрого пастуха Алим-пичче. Здесь ждали мы его вечернею порою, здесь сидели около него, слушали сказку о Кармал-баторе, спящем уже несколько веков под землею и готовом встать, когда народу грозит опасность; о Ла-мане-баторе, величайшем герое Чувашии; о Сунае и его железном коне; об Улыпе, добром великане, восставшем против бога, чтобы дать людям счастье...

Но самое незабываемое — это вайа, девичьи хороводы...

Дома встречает меня мать.

— Я ждала тебя сегодня,— говорит она.

Всегда так: каким-то чутьем угадывает она день моего приезда.

Спрашиваю у матери:

— Выходят девушки на хоровод?

— Как же, выходят. Не выходить нельзя.

Вечером я вышел на сельский лап.

Красивы хороводные песни. У них особая, мягкая и задумчивая, мелодия, будто идущая из глубин веков. А слова? А слова меняются. Только начальная песня, как зачин, как приглашение начать хоровод, всегда повторяется:

— Эй выляма — выляма Выляма тарри хурама-а-а!

Смотрю на хоровод и вспоминаю записи русского писателя Н. Г. Гарина-Михайловского. Он в 1900 году в очерках «В сутолоке провинциальной жизни» так описывает чувашский хоровод:

«...Большой круг плавно и медленно двигался; девушки шли в пол-оборота, одна за спиной у другой. Один шаг они делали большой, останавливались и тихо придвигали другую ногу.

На сцене это показалось бы, может быть, выдумкой — здесь же был естествен и непередаваемо красив этот хоровод молодых весталок.

Они смотрели перед собой и пели...

На них были надеты род белых длинных рубах, обшитых красным кумачом, перепоясанных красными поясами, сзади спускался род хвостов, а на голове были оригинальные уборы: металлические шапочки, в роде тех, что носили древние воины времени Владимира, с острой шишечкой на макушке; на грудь, вдоль щек, от шапочки падали длинные застежки, все обшитые мелкой и крупной серебряной монетой».

Здесь Гарин-Михайловский описывает тухью чувашек. Только девушки имели право надевать ее. Выходили замуж, тогда повязывали головные повязки — сурбаны, надевали украшения из бисера и монет — хушпу.

Я стоял и смотрел на современную чувашскую вайа.

...Девушки остановились. Лукаво взглянули друг на друга и стали ходить не по кругу, а делая разные замысловатые фигуры: вот они идут зигзагом, то образуют треугольники, то лебединые крыла.

Парни подошли к девушкам и стали внимательно смотреть, которая из них первой разорвет круг. И кто из парней сразу же схватит ее, тот и будет счастливым. Но редко им удается схватить ту девушку, которая первой разорвет круг,— подруги охраняют ее. И опять движется хоровод, пишет фигуры, девушки по ним могут определить, кто из них первой разорвет круг, но для парней — это тайна. Никто из них никогда еще не прочел ход замысловатых фигур.

Именно не прочел. Легенды моего народа говорят, что этот ход девушек — остатки древней письменности и что, зная эту письменность, можно прочесть желания и мечты девушек.

Песня еще летит по округе. Но круг уже разорван. Топот ног, крики, смех, разочарованные вздохи. Опять парни остались ни с чем...

Вайа хранит культуру моего народа.

На другой день я решил навестить моего старого друга Шан-Шаккая-мучи из соседней деревни Уби. Давно мы с ним не встречались... Шан-Шаккай-мучи — лучший мастер резьбы по дереву. Это он подарил мне кэле — деревянный замок, который открывается только после того, как прокукует три раза.

В доме Шан-Шаккая-мучи меня встретила круглолицая женщина, невестка деда.

— Пусть будет легкой его земля,— сказала она.— В прошлом году похоронили.

И повела меня на могилу. Я ее сразу узнал. Она выделялась из всех могил тем, что стоял на ней не крест, а столб, украшенный резьбой. Вершину столба венчал красный круг, тоже покрытый орнаментом.

— Сам делал. Говорил: для доброго человека — доброе имя будет памятником; для него, мастера,— его дела.

Я долго стоял перед могилой этого человека, мудрого философа, который и после смерти учил людей любить прекрасное, народное...

— Тебя он ждал перед смертью,— говорит невестка.— Всем знакомым, друзьям подарил резные игрушки, а для тебя просил сохранить Тапь-Ташла-Ташлая.

— Неужели и его смог вырезать? — удивился я.

— Да. Это его последняя работа. Таш-Ташла-Ташлай, которого мучи велел оставить для меня, был очень похож на того сказочного героя-музыканта, который рисовался в моей памяти: такой же курносый, толстощекий, всегда улыбающийся.

— Вот на эту кнопку надо нажать,— говорит мне невестка старого мастера.

Я осторожно нажимаю. И... руки музыканта распахнули мехи гармошки, задвигались голова, рот, лицо, а потом... заплясал мой деревянный музыкант! Совсем как в сказке. Сам играет, сам поет, сам пляшет. Только музыки не слышно.

— Не успел доделать,— объясняет невестка Шан-Шаккая.

Я вернулся домой с подарком своего старого друга.

Мать поставила самовар. Сели за стол. Выпил чашку чая. Взглянул на дно: кругообразные линии, нанесенные золотистой краской. Помню, я был еще ребенком, когда на праздниках один хромой чуваш продавал разрисованные глиняные чашки, тарелки. Люди брали эти чашки как очень дорогую вещь и ставили на стол, когда приходили гости. Оказывается, это искусство не забыто. Смотрю на другую чашку. Вижу легендарного Улыпа...

— Хочешь кастиле? — говорит мать.— Только что сварилось.

— Кастиле?.. Конечно, хочу, мама! Помнишь ты, мать, что я люблю это кушанье. Суп из овощей, сваренных на молоке.

Зашел сосед, садится с нами за стол.

Мать положила разрисованные деревянные ложки. Сосед восторгается ими:

— Помню, помню, в прошлом году продавали их на агатуе. Эх, напрасно не купил тогда.— Смотрит на меня.— А я пришел пригласить тебя на районный агатуй. Завтра начнется.

Агатуй — праздник весны, красоты, силы и мечты. Агатуй в дословном переводе — свадьба плуга с землей-матерью. В древности его устраивали в честь окончания весенних полевых работ как обряд венчания земли с плугом. Сейчас праздник прославляет труд, мастеров земли.

Проводят агатуй районный. Республиканский. Проводят его и отдельные колхозы.

До начала агатуя мы с соседом решили пройтись по торговым рядам. Прямо на траве старый бородатый чуваш разложил глиняные игрушки и посуду, расписанные орнаментами и рисунками.

— Кто это делал? — спрашиваю у старого чуваша.

— Оста-Мигулай,— отвечает он.

— А кто это?

— Это я,— улыбается старик.— Нравится?

— Начинается! Начинается! — Народ повалил на широкий луг.