Этюд о Крысином Смехе - Павел Давыдов

Примерно с минуту он молча смотрел на нас, и не думая отрываться от своего занятия. Мы, в свою очередь, не отрываясь смотрели на него. Я сглотнул слюну и почему-то вспомнил миссис Хадсон.

Сторож неторопливо закончил трапезу и, утерев рукавом рот, долго полоскал ложку и миску в бадье с водой. После этого он поставил посуду на камин, сел и с видимым удовольствием принялся ковыряться в зубах сапожным шилом. Создалось неловкое молчание. Холмс кашлянул.

— И что? — спросил сторож.

— Я Холмс, — начал мой друг.

— Да ну! — сказал сторож без тени удивления.

— Мне нужен Фергюссон…

— Это который? Тот, что помер от горячки три года назад? Или Генри Фергюссон, которого переехала карета? Или Марк Фергюссон‑старший, которому на голову упал цветочный горшок? Или Эдгар Фергюссон, что был зятем леди Монтгомери…

— Нет, нет! Мне нужен Огюст Фергюссон, хозяин лавки, что напротив.

— Ах вот оно что! — сторож присвистнул. — И вы решили поискать его у меня? Ну конечно! Где же ему еще быть! Эй, Фергюссон! — сторож демонстративно распахнул тумбочку, как и следовало ожидать, совершенно пустую. — А может быть, он забрался под кровать? Взгляните. Он наверняка там. Что? Нет? Ну тогда он, как пить дать, сидит под столом. Это его любимое место. И там нет? Ну надо же! Ну ты смотри! Как спрятался, прохвост!

— Послушайте, — вступил я, пока Холмс доверчиво ползал под кроватью и столом. — Мы вовсе не надеялись найти его у вас. Его лавка закрыта. И мы подумали, что вы знаете…

— Знать не знаю и знать не хочу! — отрезал старик. — Чтоб я еще хоть раз с ним связался — черта с два! Бумага у него мерзкая, чернила разбавленные и морда отвратительная…

— Кстати, насчет чернил, — Холмс высунул голову из‑под кровати. — Не разрешите ли вы черкнуть для него пару строк?

— Пару строк? Да вы все с ума посходили! Третьего дня приходят двое. Позавчера моряк какой‑то, потом поп, потом, нате вам, артисты-артиллеристы. А вчера лекарь с нотариусом. Вдова, понимаешь, чья-то… И всем дай чернил, дай бумаги!..

Я положил на стол шиллинг. Перемену, произошедшую со сторожем, надо было видеть.

— Джентльмены! Ох! Тысяча извинений! Секундочку! Одну только секундочку! Как я сразу не догадался! Но у вас такой вид… — Он вскочил с кровати и, неумело кланяясь, достал откуда-то чернильницу, перо и лист бумаги. — А я уж думал нищие… Надоели, понимаешь… Вот, пишите, пожалуйста!

Холмс присел за стол и быстро начертал несколько строк своим неподражаемым почерком. Сложив записку и сунув ее в карман, Холмс встал и поклонился. При этом взгляд его упал на пол.

— Боже! — воскликнул он. — Как мы наследили!

— Что вы! Что вы! — замахал руками сторож. — Это было! Было! Не извольте беспокоиться, джентльмены!

— Нет‑нет, — авторитетно заявил Холмс. — Я приберу. Где тут у вас совок и веник?

Получив желаемое, он методично смел весь мусор и вышел наружу. Я повернулся к сторожу.

— Спасибо, — сказал я, — огромное вам спасибо.

— Всегда рад, — сторож неловко развел руками. — Чем можем…

— Скорее, чем не можете. Это так хорошо, что вы не можете сказать, где Фергюссон. Спасибо вам за это.

От удивления сторож только и смог открыть рот. Тем временем вернулся Холмс. Он поставил веник и совок в угол, взял котомку и, загадочно улыбнувшись, пошел к двери. На пороге он обернулся.

— До свидания, — сказал он. — Пойдемте, Ватсон.

Когда мы вновь оказались рядом с лавкой Фергюссона, я с ужасом заметил, что она открыта и попытался отвлечь от нее внимание моего друга:

— Смотрите, Холмс! Вон там, впереди, это случайно не Лестрейд?

— А! — Холмс весело подмигнул мне. — Вы тоже заметили, что дверь открыта? Да, Фергюссон вернулся. Но это уже не имеет значения. Все, Ватсон, домой.

— Вы не шутите? — воскликнул я.

— Нисколько, — ответил Холмс. — Поторопимся, погода портится.

До дома мы успели добраться еще до того, как пошел дождь. Ах, как было приятно снова оказаться в нашей старой, уютной квартире! Мысль о том, что не нужно больше куда‑то бежать, кого‑то ловить, где‑то прятаться, доставляла мне невыразимое блаженство.

Холмс, не теряя ни минуты, бухнулся за стол и, вывалив на него пузырьки, погрузился в изучение своих сокровищ. Тем временем я, еле живой от усталости, умылся и соскоблил, наконец, со щек трехдневную щетину. Не помню уже, как я добрался до кровати. Мои глаза просто закрывались на ходу. И тут ко мне подошел Холмс.

— Ватсон, — серьезно сказал он. — Через пару часов я уйду. Оставляю вам этот пакет, — он показал голубой конверт, запечатанный сургучом. — Я кладу его на стол. Если к шести часам вечера завтрашнего дня я не вернусь — а к шести я обязательно должен вернуться! — вскройте его. Не забудьте — в шесть вечера! Ровно в шесть!..

Я еще слышал, как он вернулся к столу с пузырьками, и все. Я провалился в сон, как в темную бездонную яму.

Глава 13

— Это сумерки, братья, это сумерки… — зловеще шептал Холмс. — Это смерть, смерть от кораллов… — Холмс смотрел мне в глаза. — Это древние песни темной реки, слушайте их! — И он захохотал. Хохот становился все громче, а Холмс исчезал все дальше и дальше в кроваво-красном тумане, окутавшем Лондон.

Внезапно я понял, что погибну — смерть была позади, неуловимая и невидимая, она была здесь, в этом тумане, в этом воздухе, которым я дышал, везде и нигде, в пустынных улицах и темных домах, в скрюченных мертвых деревьях и потухших газовых фонарях, Лондон был наполнен смертью, неотвратимой и жестокой.

— Это сумерки, — шептали чьи‑то голоса; туман колыхался, то сгущаясь, то ненадолго исчезая, и тогда сквозь него проступали очертания виселиц…

Шаги сзади — да, я понял, это она, она приближается — да, вот она! — да, она, миссис Хадсон! Топор в ее руке — он занесен над моей головой, он опускается!..

— Это сумерки! — торжественно загремели голоса. — Сумерки! Сумерки! Сумерки!

— Нет! — вырвался у меня вопль ужаса. — Не‑е‑ет!!!

Собственный крик разбудил меня. Я лежал на кровати, обливаясь холодным потом, сжимая в руках разодранную пополам подушку.

— Холмс, — позвал я, чувствуя, как постепенно успокаивается бешено бьющееся сердце. — Холмс!

Никто не ответил. В доме стояла тишина. Я понял, что мой друг еще не вернулся.

Помотав головой, я стряхнул с себя последние остатки кошмара. И приснится же такая чертовщина! А все из‑за этого несносного Холмса. И где его, интересно, носит?

Приведя себя в порядок, я стал терпеливо дожидаться шести часов. Я знал, что если Холмс сказал, что придет в шесть, то так оно и будет.

Часов до трех я перелистывал одну из последних монографий великого сыщика, из которой узнал, что рядом со мной, оказывается, проживает крупнейший специалист по губной помаде и румянам. Косметика, однако, скоро наскучила мне, и я, отложив книгу в сторону, подошел к шкафу с пузырьками.

Похоже, Холмс изрядно потрудился ночью. Новые экспонаты были снабжены наклеечками и ярлычками с инвентарными номерами и с любовью расставлены по полкам. На одном из них гордо выделялась надпись: «Редкий пузырек времен Рамзеса IV. Найден при раскопках Фив». Походив по комнате, я от нечего делать смастерил этикетку: «Редкий пузырек времен Холмса I. Найден на свалке» и прилепил к уродливому зеленому флакону.

А стрелка часов будто застыла на четырех. Где он бродит, этот Холмс? Я повертел в руках оставленный им конверт и вновь бросил его на стол. Что он там написал? Наверняка, что-нибудь, связанное с событиями последних дней. Непонятными событиями.

Если верить Холмсу, Хьюго Блэквуд был отравлен. Кому это понадобилось? Кому был нужен немощный семидесятилетний старик? Первое подозрение, конечно, падает на того, кому это выгодно. А кому это выгодно? Само собой, Дэниелу и его жене. Но не слишком ли это просто? Сомневаюсь, что Холмс стал бы заниматься таким элементарным делом. Да и Дэниел при всех своих недостатках никак не тянет на убийцу. Леди Джейн?..

А может, дело вовсе и не в деньгах? Может быть, так: сэр Хьюго становится свидетелем какого-нибудь ужасного преступления или случайно проникает в святая святых чьей-то тщательно оберегаемой тайны, и от него пытаются избавиться? Но тогда почему это происходит только сейчас, а не семь лет назад? Поскольку, если он что-то и мог такого видеть, то лишь до того, как его разбил паралич. Нет-нет, эта версия отпадает.

Что еще? А вдруг объявился еще один претендент на наследство? Он знает, что может оспаривать часть состояния только после смерти Хьюго, который не желает считать его наследником. Это может быть, скажем, его незаконный сын. Или же другой родственник, проклятый за неведомые нам злодеяния. Но чтобы воплотить свой замысел в жизнь, таинственный убийца должен хорошо знать замок, его обитателей, привычки. Кто же это? Кто в курсе всех дел Блэквудов? Только… Только доктор Мак-Кензи! Мак… Постойте, имя неизвестного, отправившего письмо, начинается с буквы «М»!