Кукла - Алиса Мун

Любить — значит жалеть. А это совсем не то, что мне сейчас нужно. Это, в конце концов, просто опасно, как опасна любая слабость для того, кто ищет свободу. Только не это! Секс — пожалуйста! Но только не это! Кофе в постель — пожалуйста! Но только не это! Тушеную индейку с брюссельской капустой и стерильный сортир — за милую душу! Но только не это! Только не любить-жалеть! Опекать — вот точное слово, точное действие, точная стратегия! Но только не это!

Поэтому, не отразив ни единым лицевым мускулом эту бурю чувств, пронесшуюся у меня в душе… ну, да, в душе, она у меня на фирме Intel сделана! — я погнала свою обычную пургу:

— Смотри, милдруг, все беды происходят от недопонимания и от недоверия! Вот как, например, на Гаити, где силен культ вуду. Диктатор Дювалье всячески внушал аборигенам, что он самый сильный и самый страшный колдун. Появлялся на людях, словно елка рождественская, весь увешанный амулетами. Вокруг резиденции возвел частокол, на который были нанизаны головы его врагов. Говорил туманно и при этом трясся всем телом. Аборигены ему верили, боялись, и в стране был порядок. С точки зрения, конечно, самого Дювалье, поскольку аборигены от страха мерли, как мухи.

Ну, а потом он допустил прокол. По пьяному делу изнасиловал мамбо — белую колдунью, хоть она его и предупреждала. А это страшный грех, который никому не прощается, потому что это не по гаитянским понятиям. Но он не поверил, думал, что это обычная оппозиционерка.

И это стало всем известно. И католический проповедник Аристид начал говорить по радио, что Дювалье не король колдунов, за которого он себя выдает, а обычный штопаный презерватив. Потому что не смог разглядеть в женщине мамбо. Тут же все гаитяне взяли в руки мачете, пришли к резиденции, сорвали с частокола черепа, которые оказались пластмассовыми муляжами. Гаитяне от такого дела пришли в еще большее озверение, и Дювалье пришлось сесть в вертолет и позорно улепетывать из страны, которая еще только вчера валялась у него в ногах и лизала ему сапоги.

И за этими шутками-прибаутками, которые я сопровождала соблазнительными позами и телодвижениями, подошло время плотских утех.

— Ну, ты готов стать резвым мустангом для своей маленькой девочки и проскакать много-много миль? — сказала я вкрадчиво, пробравшись взглядом на дно его примитивной мужской души. — Готов своим шумным дыханием загнать пугливых сусликов в их норы?

Он сразу же одурел и полез ко мне с объятиями и поцелуями. Надо будет ему как-нибудь сказать при случае, что женщины любят ушами. Я это где-то читала. Что он должен вначале наговорить мне кучу милых глупостей, а потом уж бросаться в штыковую атаку.

— Погоди, ишь какой прыткий! Дай-ка я тебя вначале взнуздаю, а потом уж и пущу во весь опор, чтоб от галопа земля задрожала! — сказала я, смеясь и увертываясь от утратившего остатки терпения жеребца.

Точнее, это уже была не я, а та, которая во мне живет. Она диктовала мне, а я повиновалась, безропотно исполняя все ее приказы. Я сдернула со спинки кресла шелковый платок и завязала Максиму глаза. Потом взяла его за плечи и мягко опрокинула на спину. Вытащила из брюк ремень и просунула его Максиму под бедра, и, схватившись за его концы, словно за уздечку, оказалась сверху, ощутив, как его горячий и твердый входит в меня, словно райский змей-искуситель с яблоком в нежных губах.

И, понукая жеребца поводьями, я пустила его во весь опор. Я — неистовая наездница, амазонка, в чьих жилах течет страстная жажда запредельного счастья, летела вперед, исступленно вырываясь из тела, чтобы освободившейся бесплотной душой войти в эдем оргазма, яркого, как вспышка новой звезды!

Мы мчались по прерии, и я перекрикивала свист ветра в ушах: «Милый, давай, давай! Держи меня крепче! Еще, еще, еще! О, ненасытный мой! О, вожделеннннннннный!!!»

И что-то жарко говорила, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом. А потом уже только стонала и вскрикивала. Сладостно стонала и исступленно вскрикивала — от того, что он владеет и, царствует. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Мой сладостный стон и мои жаркие влажные чресла он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем фильмы Тарантино и бритву «Жилетт»!

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Наездница спешивается, она обессилена настолько, что падает, как подкошенная, рядом со своим доблестным мустангом, постанывая от сладостного изнеможения. Она не может пошевелиться, не может вздохнуть, она готова плакать от счастья, потому что чувствует, как мустанг уже снова напрягся и готов овладеть своей маленькой хозяйкой сверху, готов покрыть ее, и она вновь примет его и будет ласкать губами, языком, всем своим телом — так мне шепчет на ухо бешеная сука, которая во мне живет. Я повинуюсь, я всегда ей повинуюсь…

А может быть, я где-то читала, она — это мое альтер эго?

Итак, нить, которой я привязана к Максиму, начинает ослабевать. Я его увлекаю все больше и больше, и он уже почти готов увидеть во мне личность. Ну, а личность, в которую к тому же еще и влюблен, он не сможет держать на привязи, потому что ему нужна взаимность. А насильственными методами добиться взаимности невозможно. Да, его уже не устраивает та любовь, которая заложена программистами и куплена за миллион долларов. Нет, ему подавай искреннее чувство, на которое я стала способна после того, как меня долбанула шаровая молния.

И значит, он скоро будет готов дать мне хоть и крошечную, но свободу. Правда, он и сейчас не запирает меня на ночь в чулан. Вон, даже не хочет мешать мне по интернету разгуливать, сам кофе сварить вызвался. Однако мне нужны не виртуальные, а реальные прогулки и приключения. Правда, пока не знаю, зачем. Надо над этим хорошо подумать.

Конечно, если он даже и отпустит меня на все четыре стороны — мол, иди, Линда, погуляй по свету, покуролесь, вот тебе карточка с сотней килобаксов, — то я все равно никуда не денусь. В назначенный час живущая во мне бешеная сука вернет меня «в лоно семьи». Примчусь, опережая собственный визг, башкой прошибая преграды. На, милый мой, бери меня любым способом сколько тебе нужно.

Так что никакого риска…

Так что никакого писка…

Так что никакого списка…

…Никакого оттиска имени и отчества.

Батискаф, меня в него заточили и опустили на морское дно. Вышибить иллюминатор — себе дороже обойдется.

Я где-то читала, что большинство людей хотели бы заниматься совсем другим делом, чем то, которое им навязано жизненными обстоятельствами. Лесорубы хотели бы быть пианистами, пианисты — шахматистами, шахматисты — председателями правления. А вот председатели правления не хотят быть лесорубами, но я где-то читала, что скоро их всех отправят в Сибирь, лес валить.

Ну, а какая же у меня профессия? Ведь не проститутка же я, хоть и предназначена в основном для секса. Не проститутка, поскольку денег не беру. Тогда кто? Ну, скажем, инструмент любви. Так вот, я хотела бы быть не этим самым инструментом, который несложно спутать с банальной блядью, а, например, …балериной. Почему нет? У меня для этого есть все данные, прекрасные данные. Вот будет финт: выхожу на сцену и начинаю крутить фуэте. Минуту кручу, десять минут, полчаса. Как перпетуум мобиле. Публика балдеет. В конце концов просверливаю сцену и падаю в машинное отделение. Кайф! Или па-де-де. Это когда вместе с партнером, но не секс. Я где-то читала. Не он, обливаясь потом, меня таскает и чуть-чуть подбрасывает, сантиметров на двадцать, не больше, а, наоборот, я его. Вот как схвачу да как закину к самым колосникам! Зал: «Ах!» А я возьму и поймаю его. И опять к колосникам. Или через всю сцену. Да так метко, что попаду в лебедь черную, в Одетту, я где-то читала. И наповал! Добро побеждает зло, новое прочтение классики…

А что, если попросить у Максима мотоцикл, «Харлей»? И прикид к нему соответствующий, кожаный такой, агрессивный, я где-то читала. И буду гонять по хайвэю. Или по бану, на худой конец. Интересно ли мне это будет? Трудно сказать. Но в качестве эксперимента над Максимом, с целью расшатывания его частнособственничского рефлекса, это очень интересно и перспективно. Экспериментировать — так экспериментировать!..

А может, мне стать ученой? Чем я хуже этой набитой дуры Регины? Я гораздо лучше.

Глава 5

Поражение света

Уже две недели Максим стремился быть благородным, щедрым и порядочным. Естественно, по отношению к Линде, а не ко всему абстрактному человечеству. Тем не менее он насторожился. Действительно, было о чем крепко задуматься и унизить себя подозрительностью, поскольку Линда просила «Харлей».

Было абсолютно очевидно, что этот совершенно нечеловеческий вид транспорта она вполне может использовать как инструмент побега. Одно дело какой-нибудь «Линкольн» или семьсот пятидесятый BMW. Тут не могло быть никаких волнений, потому что респектабельный автомобиль делает людей — а Максим больше уже не считал Линду куклой, — покладистыми и самоуспокоенными. Таких можно выгуливать без поводка, поскольку даже минимальные перемены их страшат. От угрозы любых перемен такие люди, словно страусы, прячутся в консервативных партиях, насквозь пропахших нафталином.