Толкиен. Мир чудотворца - Никола Бональ

Будучи, однако, на редкость себялюбивыми и жадными до золота, гномы не питали ни малейшей любви ко всему, что происходило от Йаванны, в частности, к растениям.

«Они копали недра земные, нисколько не заботясь о том, что произрастает и живет на ее поверхности».

Об этом пагубном свойстве гномов упоминается и во «Властелине Колец» — в рассказе про Морию: из него мы узнаем, что гномы в запале то ли алчности, то ли усердия так глубоко проникли под землю, что растревожили спавших в горе чудовищ.

В «Хоббите» Толкиен отзывается о гномах куда резче: «гномы не герои, а расчетливый народ, для них главное — богатство. Есть среди гномов хитрецы и обманщики, и вообще паршивцы, есть хорошие и весьма порядочные, как, например, Торин и Компания, но не требуйте от них слишком многого».

Худший среди гномов, самый жадный и уродливый, — Мим из «Сильмариллиона», ложный друг Турина и изменник.

Первородные эльдар называли себя квенди, «то есть говорящие; ибо они не знали более никого, кто умел бы разговаривать или петь».

Обнаружил их однажды во время охоты Ороме — Вала–охотник.

«Ороме возлюбил квенди и нарек их эльдар, что на их собственном наречии означало звездный народ».

Жертвами Мелкора стали и эльфы, самые, пожалуй, возвышенные существа:

«те из квенди, что попали в лапы к Мелкору еще до падения Утумно, были брошены в застенки — там их долго изощренно истязали и в конце концов сломили, а после обратили в рабов; так Мелкор и породил орков, сущих выродков… и сделались они самыми, быть может, мерзкими тварями Мелкора, за что Илуватар возненавидел его пуще прежнего».

Мелкор и правда не мог сотворить ничего путного: он мог только губить. Тот факт, что некоторые из эльфов были обращены в орков, наводит на мысль: а не мог ли кто–то из хоббитов (или их ближайших родственников) стать Горлумом? Во всяком случае, так думал Гэндальф, отчего Фродо бросало в дрожь.

Эльфы делились на несколько племен: эльдар, последовавших за Ороме, валинорских эльфов — их еще называли ваниар, любимцами Мацве, — и авари, которые не пошли за Валар, потому что убоялись Мелкора. Еще один большой народ — нолдор, мыслители и друзья Ауле, как назвал их Толкиен. Важную роль играют и телери — самые многочисленные из эльфов и ближе прочих живущие к воде. Впрочем, для нас важнее нолдор, которых Толкиен называет любимцами Ауле — от него они переняли много знаний. Своими качествами нолдор напоминают гномов:

«Язык свой они то и дело меняли, потому что уж очень любили складывать слова и стремились подыскать более подходящие названия всему, что знали или о чем имели представление… Случилось так, что они первыми обнаружили драгоценные камни… засим они изобрели орудия труда, обработали их и придали им разную форму. Они не берегли их, а распространяли повсюду и трудами своими облагодетельствовали весь Валинор».

О подобном умении ловко работать руками и одновременно складывать новые слова упоминается и в «Калевале»: кудесник Вяйнемейнен умудряется даже струг сложить из одних лишь песен. И потом, эльфийский язык куда благозвучнее в сравнении с рыкающим орочьим наречием. Достославнейший из нолдор, Феанор, — непревзойденный златоуст и золотых же дел мастер. Однако затмение, помрачившее его душу, и страшный обет, связавший по рукам семерых его сыновей, обернулись бедой для нолдор.

Эльфийские королевства знали благословенные времена:

«То был расцвет Блаженного Края — долгие лета благоденствия и славы, кои в памяти сохранились ненадолго… Нолдор богатели мудростью и талантами, трудились радостно и что ни год придумывали что–нибудь новенькое и расчудесное. Среди прочего нолдор первыми изобрели письменность…»

Мрачные времена дали о себе знать впервые, когда отец Феанора сочетался вторым браком, неугодным сыну; затем — когда был освобожден Мелкор, провозвестивший погибель «великому Валинорскому краю». Мелкор припал к стопам Манве, прося у него прощения. Ульмо и Тулкас не поддались на обман Мелкора; и все же «они глубоко чтили слово Манве, ибо даже защитники власти не могут протестовать».

Тем более примечательно, что Феанор восстанет против Валар и самого могущественного из них — злодея Мелкора. А Мелкор между тем начал разносить повсюду грязные слухи, которые ускорят падение Феанора и нолдор:

«Наветами, кривотолками и подстрекательствами Мелкор заронил злобу в сердца нолдор, и спустя время порожденная им смута привела к гибели Валинора — на том и померкла его вековая слава».

Да и сам свободолюбивый Феанор, влюбленный, подобно неистовому романтику, в неоглядные дали и не желавший расставаться с Сильмариллами, которые он собственноручно огранил, тоже способствовал гибели Блаженного Края, когда отказался пожертвовать хотя бы одним Сильмариллом ради того, чтобы напоить его светом дерева Тельперион и Лаурелин. Валар предали Феанора позору, и тому пришлось отправиться в ссылку. Но

«гибель дерев не была им горше, нежели падение Феанора, ставшего жертвой самого, пожалуй, презренного из злодеяний Мелкора».

Вместе с Феанором оборвалась цепочка феодальных отношений, связывавших Валар, и воссоединить ее сумеет только Эарендил, «величайший мореход всех времен». С другой стороны, лишились своих прав и наследники Феанора:

«Как и предрекал Мандос, всех Феаноровых потомков стали величать Изгнанниками, ибо верховная власть перешла от их ветви к Финголфиновой, да и к тому же Сильмариллы были утеряны».

Даже над Тургоном, последним правителем нолдор, тяготело заклятие Мандоса. Как сказал Тургону Владыка океанской пучины Ульмо,

«может статься, заклятие нолдор падет и на тебя.. Когда же погибель будет близка, явится к тебе посланник из Невраста — он тебя предостережет, и благодаря ему, невзирая на разруху и пожарища, эльфы и люди вновь обретут надежду».

И надеждой той был, конечно, Эарендил:

«Испросил он милости для нолдор, эльфов и людей и избавления от постигшей их беды».

По большому счету, сюжет «Сильмариллиона» можно истолковать как историю сопротивления феодальному господству, несправедливо признанному незаконным. Мятежниками выступили и Моргот, и Феанор, и его сыновья, связанные проклятым обетом, который под конец вынудит их тоже восстать против Валар, да и всего мира.

Во «Властелине Колец» речь, по сути, идет о том же сопротивлении, правда, на сей раз — таинственному повелителю, господствующему почти над всем Средиземьем. Этот самодержец обладает властью духовной и светской, но он неизвестен, и меч, символ его власти, сломан. Властитель этот — Арагорн, сын Араторна и потомок Исилдура. И третья книга «Властелина Колец» частично посвящена как раз тому, что он мало–помалу собирает под своим началом всех главных героев этой эпопеи.

Однако перед тем знакомые нам хоббиты приносят клятву верности двум старым государям — властителю Мустангрима конунгу Теодену и Верховному Правителю княжества Гондор Денэтору. Обе клятвы почти одинаковы, и дают их два хоббита–воителя, которым суждено прославиться в великой битве, прежде чем они освободят от захватчиков и родную Хоббитанию. Итак, давайте посмотрим, как это было…

Представ перед Денэтором, Пиппин поведал Гондорскому Правителю о последних мгновениях жизни его сына Боромира, павшего в стычке с орками, когда он заслонил грудью хоббитов, то есть самого Пиппина и его родича Мериадока. А затем он прибавил:

««И то сказать, что там какой–то хоббит у трона повелителя людей; подумаешь, невысоклик из северной Хоббитании — ну и пожалуйста, я все равно плачу мой долг: примите мою жизнь». Пин откинул полу плаща, извлек меч из ножен и положил его к ногам Денэтора».

Денэтор, хоть и не ожидал такого, все же принял подношение. Тогда–то Пиппин и дал клятву:

«Сим присягаю верно служить Гондору и государю–наместнику великого княжества, клянусь по слову его молвить и молчать, исполнять и пресекать, являться и ходить — в годину изобилия или нужды, мира или войны, в радостный или же смертный час, отныне и навечно, ежели государь мой не отрешит меня от клятвы, или смерть меня от нее не избавит, или же не рухнет мироздание. Так говорю я, Перегрин, сын Паладина, невысоклик из Хоббитании».

Затем по требованию Денэтора Пиппин рассказывает, как погиб Боромир. Гэндальф одобряет поступок хоббита и говорит, что Денэтор принял его на службу. И лишь благодаря присутствию Пиппина в самую трагическую минуту для Минас–Тирита Фарамир избегнет погребального костра, куда его пытается увлечь за собой родной отец.

Что до Мерри, он присягает несколько позже. Теоден предлагает Мерри стать его оруженосцем. А Мерри отвечает, что меч у него и так есть. И вдруг,

«тронутый чуть не до слез лаской старого конунга, он внезапно опустился на одно колено, взял его руку и поцеловал. — Конунг Теоден, — воскликнул он, — позволь Мериадоку из Хоббитании присягнуть тебе на верность! Можно, я возложу свой меч тебе на колени? — С радостью позволяю, — ответствовал Теоден и в свою очередь возложил длинные старческие пясти на темно–русую голову хоббита…»