Дочь Дома - Катрин Гаскин

Десмонд смело повесил ее в белой столовой, не позволяя никаким другим картинам отвлекать от нее внимание. Фактически в этом было что-то театральное, но картина выдерживала эту критику. Она оставалась на месте, внося в простоту белизны оттенок великолепной живости. Смелый поступок Десмонда был оправдан.

От картины Том повернулся к самому Десмонду. По бокам его сидели женщины. Он склонялся к ним с высоты своего роста. Он был невероятно обаятельным, думал Том, тяжеловесный, с огромными руками. Разговаривая, он время от времени откидывал голову, его белые волосы казались слишком густыми, слишком изящными. Он был, конечно, наиболее замечательным из всех мужчин. Даже скуластое лицо судьи, сидевшего справа от Моры, менее выделялось рядом с Десмондом. Хорошо зная о своем превосходстве, он воспринимал этот факт естественно. Тихий приятный говорок женщин рядом с ним давно уже был частью его жизни.

Том знал все это, но знал также и гораздо больше о Десмонде, чем многие другие. Воспоминания Джеральда о пребывании его кузена в Тринити были живыми и яркими, и он охотно делился ими со своим сыном. В них Десмонд выглядел отчаянно неловким юнцом, деревенским увальнем, едва облагороженным культурой. Сейчас же Том был свидетелем того, насколько далеко Десмонд ушел от того состояния.

В сущности, он был простым, думал Том, руководящие мотивы его жизни ясны и легко различимы для любого. Ему важны только его работа и его дети. Симпатии Десмонда остаются удивительно свободны от малейшего вторжения посторонней силы. Некоторым образом ему удается создать полное отчуждение от всего, что не является ни тем, ни другим. Люди — обычные люди — едва трогают его вообще. Он безлично отъединен от своих слуг и служащих, относится к ним с добротой, но едва ли способен проводить различия между ними, признавая отсутствие интереса к ним как к личностям. Том хотел бы знать, не следует ли называть человека с такими качествами, как у Десмонда, бесчеловечным. Все же это слово иногда приходило ему в голову. Какое-либо бедствие — даже война, как вспоминалось Тому, — касалось его лишь постольку, поскольку было опасным для его детей. Он ездил за границу, чтобы рассматривать картины, слушать музыку, и возвращался, не храня никаких чувств или воспоминаний. Его сердце никогда не было задето или тронуто общением с простыми иностранцами. Все его любопытство к людям, вся его страсть и воображение были поглощены Морой и Крисом.

В разговоре наступил короткий перерыв, вызванный уходом женщин, отодвиганием стульев, звуком голосов на лестнице. Затем мужчины расположились плотнее, поближе к Десмонду, а Том отодвинул свой стул, чтобы спастись от дыма сигары, которую курил судья. Пятым присутствовавшим был усталый загорелый крошечный человечек с сияющими глазами, художник, которого Десмонд встречал в Италии. Он перебросил нить разговора Тому, который подхватил ее без интереса, чувствуя смутную жалость к этому человеку, который позднее, несомненно, попытается продать Десмонду какие-нибудь картины. Сейчас ему было явно не по себе в этой холодной, слегка подавляющей компании. Том выпустил вверх сигаретный дым, откинулся на спинку стула и наблюдал за флорентийцем, его нервными жестами, явным отвращением к портвейну.

Красивое лицо Криса иногда казалось Тому абсурдно детским, а сейчас оно разрумянилось и было серьезно. Том удивлялся, как Крис, имея опыт войны, мог сохранить это выражение детской наивности? В моменты, подобные этому, он был удивительно похож на портрет своей матери, который висел наверху.

— Подожди минутку, Крис, — говорил судья. Он на английский манер был безразличен к присутствию за столом маленького флорентийца — единственного человека, который, возможно, не знал, что Крис помолвлен с дочерью судьи. Десмонд не спешил поставить свой бокал, но все же не дал своему сыну возможности заговорить.

— Я думаю, так будет правильнее, Крис. Через пару лет твоя позиция будет неизмеримо лучше. Марион — благоразумное дитя. Она понимает, какое значение имеют эти начальные годы для любого адвоката. — Десмонд уважительно кивнул в сторону судьи. — Никто не понимает этого лучше, чем Марион.

Видя немое и бессильное возмущение Криса, Том жалел и его, и Марион. Им придется ждать, потому что они были слабее, гораздо слабее, чем те двое, кто вершит судьбами. Они слишком легко склонялись перед силами, сейчас ополчившимися против них. Они любили друг друга обыкновенной романтической любовью, бесстрастной и немного робкой. Им надо пожениться, думал Том, и испытать свое счастье. Но, пожав плечами, Крис сдался без борьбы, а Том, увидев этот жест, был смущен и раздосадован. Мора так бы не уступила. Ему сейчас захотелось, чтобы внезапное дикое проявление ее силы смогло повлиять на Криса и заставить его отбросить их благоразумные советы. Но ничего не произошло… Он просто продолжал тупо смотреть на стол.

Том снова повернулся к флорентийцу и заговорил с ним на его родном языке, желая сию же минуту принести хоть кому-нибудь радость, какое-то удовольствие взамен разочарования Криса. Он увидел, как расцвело лицо итальянца — ведь они разговаривали о Флоренции.

Взгляд Тома упал на Мору, стоявшую под картиной Рембрандта, которую ее мать купила в первый год своего замужества. Она вела серьезный разговор с юной женой флорентийца. Их фоном было великолепие портрета прекрасной Саскии[1], с ее мягкой полувеселой, полуробкой улыбкой. В краткий миг, войдя в комнату, Том застал этих двух женщин, картинно беседующих рядом с третьей, нарисованной, улыбающейся над их головами. Потом композиция мизансцены была нарушена, когда флорентиец энергично устремился к своей жене и прервал их разговор. Мора задержалась с ними лишь на несколько секунд.

Она вернулась к Тому. Он мягко и решительно взял ее под руку и повел к окну. Она выбрала кресло, в котором раньше сидел в этот вечер Десмонд. Теперь ее неподвижность была почти живописной статичностью портрета. Она как бы удалилась в себя, чтобы отвлечься от приглушенного шума разговоров в комнате, от расстроенного лица Криса… Отвлечься от истории, которую рассказывал Десмонд. Том видел, что по какой-то причине Мора восстает против всего этого, против деспотического влияния своего отца, нарядов, подаренных им, подавляющего угнетения его любви.

Почему, удивился он, Десмонд не видит этого по ее лицу; почему он не видит перемены в ней? Наверняка такая любовь, как его, не могла бы взирать на нее, не видя, не ощущая этой новой потребности ее натуры. Что-то или даже кого-то она вспоминала, думал он, вспоминала, не шевелясь, с остановившимся взглядом, отрешенная. Или, может быть, событие это было в прошлом, и лишь воспоминания о нем беспокоили Мору. Он не знал, что произошло за десять дней ее отсутствия, но видел, что Мора изменилась. Обычное высокомерие, которое удерживало ее от желания узнавать других людей, казалось, пошатнулось. Он пришел в возбуждение, потому что ему показалось, что она стряхнула с себя эту бесчеловечность, эту холодность, унаследованную от Десмонда… Она перестала просто наблюдать и научилась разделять чувства других людей.