Mojo. Как его получить, как его сохранить и как вернуть, если вы его потеряли - Маршалл Голдсмит

Определив себя как простого парня, Боно преобразился в фаната рок-н-ролла. Как и многие, в детстве он влюбился в музыку. Боно оживился, когда начал рассказывать о музыкантах, которые повлияли на его жизнь, и о том, как он любил их слушать в молодости. По его словам, он до сих пор любит слушать молодежные группы.

Следующая идентичность Боно – музыкант. Он рассказал, как поклялся стать музыкантом и как это радостно – заниматься любимым делом. Боно говорил о простой радости создания оркестра, в котором играют твои друзья, не размышляя ни о статусе, ни о деньгах. Из его слов выходило, что ему до сих пор нравится быть музыкантом. Он писал музыку не ради денег, а ради самой музыки!

Здесь Боно перешел к рассказу о том, как все мальчишки мечтают стать звездами. Прошли годы, и он превратился из простого музыканта в рок-звезду. Ему очень нравилось быть рок-звездой. Ему нравились его жизнь, фанаты, то, что его приглашают влиятельные люди. Когда мы беседовали, Боно сам называл себя рок-звездой. Я понял, что он произносит это слово с некоторой отстраненностью, как будто именно оно точно определяет ту счастливую ситуацию, в которой он оказался. Вдали от глаз обожающих его фанатов Боно оставался простым парнем, которого дома ждали жена и четверо детей. Когда же он был на публике, на нем словно было написано – «рок-звезда», при этом Боно был достаточно умен, чтобы понимать: да, это часть его идентичности, но заносчивость тут не нужна.

Оставаясь носителем всех своих идентичностей – обычный парень, фанат рок-н-ролла, музыкант, рок-звезда, – он пробовал на себе новую идентичность человека, причастного к гуманитарной помощи, относясь к ней, пожалуй, с большей серьезностью, чем ко всем остальным своим идентичностям.

Он вспоминал, как его потрясла поездка в Африку в разгар голода в 1980-е гг.; рассказывал, как призывал политиков списать африканский долг и как стремился облегчить человеческие страдания. Не было никаких сомнений, что весь остаток жизни он посвятит тому, чтобы наш мир преобразился.

Руководителем американского Красного Креста во время голода в Африке был мой друг Ричард Шуберт. Ричард устроил мне поездку в Африку, как оказалось, в то же время, когда там был Боно. Эти девять дней надолго запомнились мне. Я видел умиравших от голода. Я видел, какую героическую работу проводили люди, оказывавшие гуманитарную помощь, чтобы спасти как можно больше голодающих.

У меня на глаза навернулись слезы, когда Боно стал рассказывать, что он пережил во время африканского голода. Его слова заставили вспомнить то, что пережил я сам.

Хотя у меня не было ни одного альбома Боно, оказалось, что между нами есть что-то общее.

Во время своего выступления после ужина Боно не делал популистских выпадов в адрес политиков, правительства или кого бы то ни было, даже когда это допускали несколько заданных публикой острых вопросов. Он присутствовал здесь, чтобы собрать деньги, а не для того, чтобы сталкивать политические взгляды. Его желание помочь людям было сильнее желания казаться умным или модным. У этого человека была своя миссия. Боно не играл в гуманитарную помощь, он действительно ее оказывал и был невероятно последовательным в стремлении представить миру свою вновь обретенную идентичность. Его миссия была для него более важной, чем собственное «я».

После ужина я не мог не думать о том, насколько необычно Боно анализировал свою идентичность.

На первый взгляд могло показаться, что ничего особенного он не делает. В конце концов, он богат и может себе позволить отдохнуть от рок-н-ролла и заняться гуманитарной деятельностью. Кроме того, Боно – знаменитость, и это заставляет прислушиваться к его мнению. Он еще и одаренный артист, что автоматически обеспечивает ему широкую аудиторию, внимательно слушающую все, что он говорит.

Но если посмотреть более пристально, окажется, что тот факт, что Боно – знаменитость, может не только помогать, но и мешать созданию новой идентичности. Многие люди не приемлют того, что знаменитости покидают свою основную сферу деятельности (например, кино, музыку или спорт) в пользу другой, более «серьезной» – публичной. Подумайте о таких звездах, к примеру об Анджелине Джоли или покойном Чарльтоне Хестоне: ими восхищаются, но и смеются, когда они делают политические заявления или стараются помочь людям. Сомневающиеся в мотивах их поступков и убеждениях предпочитают, чтобы звезды оставались в своей профессии. Боно тоже должен был преодолеть определенные препятствия, возникавшие из-за того, что он был частью бренда U2. Что, если трое других музыкантов не разделят подобные утопические мечты или решат, что его миссия угрожает существованию группы? К таким вопросам нельзя относиться легко. Боно должен был не только создать себе идентичность, но и заручиться поддержкой товарищей по группе.

В таком контексте трансформация Боно выглядит удивительно. Он не позволил идентичности рок-звезды, какой бы привлекательной она ни была, помешать реализовать свой потенциал в других сферах. Если быть честным, то я убежден, что из-за звездности Боно создать новую идентичность труднее, чем обычным людям, таким, как вы или я. Нам нечего терять, поскольку у нас нет установившегося образа. И у нас нет тысяч поклонников, считающих, что кумир не имеет права их оставлять.

Более того, пример Боно может вдохновить и других. Многие из нас совершают ошибку, рассматривая собственную идентичность как нечто совершенно неизменное. Мы верим в то, что ее невозможно изменить, поэтому никогда не пытаемся создать новую. Одним из самых больших препятствий на пути изменения моджо является то, что, определяя, кто мы есть, мы даем такую формулировку, которая парализует нас из-за обилия ограничений.

Так поступаем мы все. Тот, кто придерживается образа, который ему уже не по силам, не соответствует действительности, в буквальном смысле живет с ложной идентичностью. Так поступает грубиян, объясняющий свою грубость культурным наследием. Но на самом деле он просто сам себя обманывает. Еще страшнее, что такая во многом ограничивающая нас идентичность мешает нам меняться и становиться лучше, чем наш привычный образ.

Когда, определяя себя, мы говорим, что нам не хватает активности, мы стараемся создать реальность, которая подтверждала бы такое определение. Я однажды слышал, как клиент заявлял, что поначалу он вызывает отвратительное впечатление. Будучи тем, на кого его манеры при первой встрече произвели хорошее впечатление, я спросил: «Что вы делаете при второй встрече, чтобы исправить первое – плохое – впечатление о себе?» Последовавший затем разговор отдавал сюрреализмом.