Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

– Щенок Кортни! – Он улыбался. – Долго я ждал этой минуты! Кайзер заплатит за твою голову славными золотыми гульденами.

– Голову сначала нужно снять.

– А где твоя светловолосая шлюха? У меня и для нее есть кое-что.

Котс взял в горсть свою промежность и похотливо затряс.

– Я его отрублю и отнесу ей, – мрачно пообещал Джим.

Котс оглянулся. Все его люди были мертвы. Взмахами ассегаев воины Бешвайо вскрывали им животы, позволяя уйти душе: последняя дань тем, кто смело сражался. Но многие уже приближались к Котсу, разбрасывая болотную грязь.

Котс больше не колебался. Он двинулся прямо на Джима, высоко поднимая ноги в грязи, по-прежнему улыбаясь и не отрывая взгляда от лица Джима, чтобы угадать его намерения. Первый удар он нанес без предупреждения, целясь в горло. Джим коснулся его клинка лишь настолько, чтобы отвести в сторону, так что он прошел над плечом. И в миг, когда Котс полностью вытянул руку, Джим выбросил вперед саблю, сталь зазвенела о сталь, и сама сабля Котса направила оружие Джима в цель. Джим почувствовал, как сабля разрезает одежду, кожу и плоть и останавливается, наткнувшись на кость. Котс отскочил.

– Leif de tot God!

Улыбка на его лице сменилась удивлением. Кровь брызнула на грязную одежду.

– Щенок стал псом.

На смену удивлению пришел гнев, и Котс снова набросился на Джима. Он пытался теснить Джима, чтобы тот потерял опору под ногами. Их клинки скрестились. Но Джим стоял прочно и не выпускал Котса из грязи. Грязь липла к сапогам Котса и замедляла его движения.

– Я иду, Сомойя! – крикнул Бешвайо, направляясь к нему по узкому перешейку в болоте.

– Я не вынимаю еду из твоего рта! – крикнул в ответ Джим. – Оставь мне мой кусок.

Бешвайо остановился и расставил руки, сдерживая своих воинов.

– Сомойя голоден, – сказал он. – Пусть поест спокойно.

И громко рассмеялся.

Котс отступил на шаг, пытаясь заманить Джима в грязь. Джим улыбнулся прямо ему в бледные глаза и качнул головой, отказываясь от приглашения. Котс повернул влево, и, как только Джим тоже повернулся, чтобы отразить его удар, метнулся в противоположную сторону. Но грязь замедлила его движения. Джим снова достал его, ранив в бок. Воины Бешвайо одобрительно закричали.

– Крови у тебя много, как у свиньи. Да ты и есть свинья, – насмехался Джим.

Кровь стекала по ноге Котса и капала в грязь. Он взглянул вниз и помрачнел. Обе раны неглубокие и легкие, но вместе они приводят к большой потере крови. Джим сделал выпад.

Отпрыгнув, Котс почувствовал, что его ноги слабеют. И понял, что должен найти быстрое решение. Он посмотрел на противника и, как с ним бывало в жизни очень редко, почувствовал страх. Это больше не мальчишка, за которым он гонялся по всей Африке. Это мужчина, высокий, широкоплечий, закаленный в огне жизни, как сталь.

Котс собрал все свое мужество и последние силы и набросился на Джима, пытаясь только тяжестью и силой оттеснить его. Джим не сдвинулся с места. Теперь, казалось, их разделял только эфемерный барьер из мелькающего металла. В страшном крещендо поднялся скрежет и визг стали. Воины Бешвайо были очарованы этим новым видом боя. Они видели мастерство и силу противников, одобрительно кричали, били ассегаями в щиты и возбужденно пританцовывали.

Долго так продолжаться не могло. В светлых глазах Котса появилось отчаяние. Пот смешался с кровью, текущей по его боку. Он чувствовал слабость запястья; мышцы не слушались, когда он хотел сильнее нажать на Джима. Джим блокировал очередной отчаянный выпад, и их клинки скрестились перед глазами. Они смотрели друг на друга через крест, образованный дрожащей сталью. Образовалась скульптурная группа, словно вырезанная из мрамора. Воины почувствовали приближение кульминации драмы и затихли.

Котс и Джим знали: тот, кто уступит, будет открыт для смертельного удара. Потом Джим почувствовал, что Котс подается. Он переместил ноги и, напрягая плечи, попытался отбросить Джима и разорвать хватку. Джим был готов к этому и, как только Котс ослабил давление, метнулся вперед со скоростью гадюки. Глаза Котса широко раскрылись, но они были бесцветны и слепы. Пальцы его разжались, и он выронил саблю в грязь.

Джим стоял, глубоко вонзив саблю в грудь Котса. Он чувствовал, как рукоять слабо дергается в руке, и на мгновение подумал, что это его собственный пульс. Потом понял, что клинок пробил сердце Котса, и толчки уходящей крови передаются его руке через саблю.

На лице Котса появилось изумление. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл. Его колени медленно подогнулись, и он осел. Джим позволил ему самому соскользнуть с клинка. Котс упал лицом в грязь, и воины Бешвайо заревели, как львиный прайд после охоты.

Несколькими неделями раньше три корабля: «Месть», «Дух» и «Арктур» – вышли с утренним приливом из залива Рождества. Тасуза с его маленькой фелукой оставили в виду утеса наблюдать за прибытием флота Заяна, а сами устроили засаду на востоке, невидные с земли. Последующие бесконечные дни были однообразны и насыщены неуверенностью; корабли патрулировали край континентального шельфа, ожидая появления Тасуза и призыва к бою.

Рубиновый Корниш на «Арктуре» каждый полдень отмечал положение солнца, но чутье Батулы на «Мести» и Кумры на «Духе» было почти так же точно и позволяло без инструментов удерживать нужное положение.

Почти все дневные часы Мансур проводил в корзине на грот-мачте «Арктура», наблюдая в подзорную трубу за горизонтом, пока от напряжения и блеска солнца на воде его правый глаз не наливался кровью. Каждый вечер после раннего ужина с Корнишем он отправлялся в каюту Верити. И допоздна засиживался за ее бюро. Когда они расставались на берегу залива Рождества, она отдала ему ключи от ящиков стола.

– Никто никогда не читал мои дневники. Я писала по-арабски, чтобы не могли прочесть отец и мать. Понимаешь, дорогой, я никогда не доверяла никому из них. – Она рассмеялась. – Я хочу, чтобы ты первый их прочел. Через них ты разделишь со мной мою жизнь, узнаешь мои самые сокровенные мысли и тайны.

– Ты оказываешь мне великую честь.

Он едва не поперхнулся, говоря это.

– Дело не в чести, а в любви, – ответила она. – Отныне я никогда ничего не буду от тебя утаивать.

Мансур обнаружил, что дневники охватывают девять лет жизни, с того времени, когда Верити исполнилось девять лет. Это было подробное описание чувств девушки, ощупью находящей свой путь к женственности. Каждый вечер Мансур сидел допоздна и при свете масляной лампы узнавал о ее желаниях и удивлении, девичьих катастрофах и победах. Здесь были и радостные страницы, и страницы, настолько полные чувств, что начинало болеть за нее сердце. Он чувствовал мурашки по коже, когда она писала об отце и намекала на то, чего не могла выразить словами. Не опуская никаких подробностей, она описывала, каким наказаниям он ее подвергает, и руки Мансура дрожали от ярости, когда он переворачивал надушенные страницы. Были места, которые удивляли его своими яркими открытиями. И его неизменно поражало ее свежее, вдохновенное использование слова. Иногда она заставляла его смеяться вслух, иногда на глазах выступали слезы.

Последние страницы предпоследней тетради охватывали период от их первой встречи на палубе «Арктура» до расставания на дороге из Искандерабада. В одном месте она написала о нем: «Хотя он еще не знает этого, он уже часть меня. Отныне наши шаги всегда будут отпечатываться рядом на песке времени».

Когда она закончила излагать свои чувства в словах, Мансур задул лампу и, слабый от переживаний, лег на ее койку. Подушка еще пахла волосами Верити, простыни хранили аромат ее кожи. Ночью Мансур проснулся и потянулся к ней, а когда понял, что ее нет рядом, застонал от боли. И почувствовал ненависть к отцу, который не разрешил ей остаться с ним и отослал в фургонах вместе с Сарой, Луизой и маленьким Джорджем в дикие холмы материка.

Как бы мало Мансур ни спал, он, когда били восемь склянок второй вахты, поднимался на палубу и еще до первых лучей рассвета был на мачте. Он наблюдал и ждал.