Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

на фотографиях. Если он иногда играл с женщинами в игры, интерпретировал вежливые отказы как серьезное поощрение или делал предположения о своих отношениях с ними, от которых они потом отшатывались, то и они иногда были готовы играть с ним в игры и преувеличивать близость условий, на которых они находились. Стиви Смит, например, обронил несколько загадочных замечаний об их "интимных отношениях" и в какой-то момент сообщил другу, что "я жил с Джорджем Оруэллом, и это было нелегко", но нет никаких веских доказательств того, что между ними был роман. В целом, как бы хорошо или плохо к ним ни относились, женщины поддерживали связь, оставались в дружеских отношениях и бережно хранили память об Оруэлле. Одиноким исключением является Мейбл Фиерц, которая в глубокой старости сказала другу семьи, что хотя она "влюбилась в Джорджа Оруэлла... я бы хотела, чтобы Бог этого не сделал", и пожаловалась на различные недостатки, включая подлость.

Были и другие сетования на экономность Оруэлла: Стиви, приглашенная на обед критиком газеты New Statesman Г. У. Стоуньером, однажды пошутила, что если бы ее хозяином был "другой Джордж", то местом встречи, несомненно, было бы кафе "Лайонс". Во многом его легендарная строгость была связана с неприятием высокой жизни, дорогих ресторанов и причудливых винных карт; друзья, которых он считал излишне увлеченными этими удобствами, могли ожидать публичных упреков. Его отношение к еде было противоречивым: он либо не замечал и не заботился о том, что ест, либо, наоборот, с удовольствием ел блюда, от которых его сотрапезники с отвращением отворачивались. Однажды Эйлин ушла на ночь, оставив пастуший пирог в духовке для мужа и блюдо с угрями на полу для кота, и вернувшись домой, обнаружила, что Оруэлл съел угрей. Что касается последнего, то существует бесчисленное множество историй о том, как Оруэлл с жадностью поглощал еду, которую даже измученные пайками лондонцы с радостью оставили бы на своих тарелках; как он скрежетал зубами, проглатывая неудобоваримые свиные отбивные, поданные Саймонсами в их квартире в Пимлико, или заметил по поводу обеда на Флит-стрит из отварной трески и репы, которые Джордж Вудкок отправил обратно недоеденными: "Никогда бы не подумал, что они так хорошо сочетаются". То же самое было и с кухней военного времени на Би-би-си, которую в эпоху пирогов Вултон без мяса и неслыханных сортов рыбы Северного моря большинство посетителей столовой считали лучше средней: Оруэлл назвал ее изумительной.

Как показывают многие из этих анекдотов, дело не только в том, что подход Оруэлла к жизни был отстраненным или абсолютистским, или что он путешествовал по миру в процессии одного, но в том, что очень многое в нем светилось нереальностью - образ действий, основанный на подавлении естественных инстинктов и процедурном кодексе, разработанном для проверки объективности людей, которых он считал друзьями. Это можно увидеть в его предположении, что коллеги-писатели не должны позволять тому, что о них написано, стоять на пути личных отношений, даже если - как в случае с Артуром Кестлером - это подразумевало проведение Рождества с человеком, чью последнюю работу вы только что разгромили в печати. И если это была во многом нереальная жизнь, построенная на устоях, которые многие из его друзей считали абсурдными или несостоятельными, то она также была и такой, которая в большинстве своем утешала прошлое. Вудкок отмечал, как остро он сожалел об угасании ушедшего общества, которое при всех своих недостатках казалось более щедрым и красочным, чем эпоха, пришедшая ему на смену. Культурные ориентиры его ранних книг - это ориентиры эдвардианского или даже доэдвардианского джентльмена: латинские теги, Библия, английская классика. Порядки, в которых он чувствовал себя как дома, были детскими - детские обеды из тостов и джентльменского салата, запиваемые чашками крепкого чая у жаркого камина, - с эпизодическими оглядками на еще более древний мир. Друзья вспоминали, как он был очарован домом в Килберне. Они, наверное, держали здесь Баттонса [викторианского мальчика-слугу]", - замечал он о его тусклом интерьере середины викторианской эпохи.

Несомненно, все это имело фантастическую, или скорее мифологическую, сторону, благодаря Оруэллу, который проводил большую часть своего времени, проецируя видения самого себя, которые он считал совместимыми с тем типом человека, которым он себя представлял. Таких образов было несколько: бунтарь, человек действия, мелкий землевладелец, мастер-плотник; все они прозелитизировались с огромным энтузиазмом. Притчетт вспомнил долгий разговор в подъезде на Пикадилли, в котором Оруэлл подробно рассказывал о преимуществах содержания коз в деревне, с полным описанием текущих расходов и урожайности. Однако лишь немногие из этих прогнозов выдерживают тщательную проверку. Если я что-то делаю в столярном деле, то всегда думаю, что это лучшая полка или книжный шкаф", - сказал он однажды Пауэллу, а о станке, установленном в подвале Килберна, добавил: "Не думаю, что я мог бы существовать без моего токарного станка". Но близкие друзья не были впечатлены уровнем ручного мастерства, выставленного напоказ. Полки и предметы мелкой мебели "не демонстрировали никаких признаков особой ловкости рук", - считал Джордж Вудкок. Отец Майкла Мейера, торговец древесиной, однажды предоставил ему несколько кусков первосортного вишневого дерева, но книжные полки, которые Оруэлл изготовил из них, были "ужасны до невозможности". Оруэлл побелил дерево и не поставил достаточно опор: полки "изогнулись, как гамак".

Неизбежно, что этот взгляд назад вместил в себя изрядное количество идей, уклончивости, сокрытия, суеверий (известно, что он бросал щепотку просыпанной соли через плечо) и откровенных предрассудков: неприязнь к гомосексуализму, неустойчивому поведению, "фламбойности" в целом, стремление "поместить" людей и их мнения в какие-то мгновенно узнаваемые рамки, прежде всего, идея о том, что сильные эмоции и привязанности лучше не показывать. Самым высоким публичным комплиментом, который он, кажется, сделал Эйлин, было то, что она "была неплохой старой палкой". Он также поощрял иногда пристрастие к мелодраме: Сьюзен Уотсон вспоминала, как в морозную зиму 1945-6 годов он разрубил на дрова несколько игрушек Ричарда. Этот жест показался ей экстравагантным и раздутым, как будто в какой-то момент в будущем он хотел написать: "Зимой 1945-6 годов дела пошли так плохо, что..." Но и это тоже - Оруэлл просто Оруэлл, проецирующий качество, которое он обнаружил в себе, на более широкий мир, устанавливающий себя в центре отчаянной ситуации и берущий ее под контроль.

В аквариуме литературных 1940-х годов были и более странные рыбы, чем Оруэлл. Тем не менее, совокупности его причуд, идиосинкразии и твердости убеждений достаточно, чтобы выделить его из подавляющего большинства его единомышленников. В конце концов, несмотря на то, что он происходит из той же среды, он не