Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

— Сударыня, я начинаю понимать, насколько злоупотребляю вашим гостеприимством.

— Разве вы не вправе рассчитывать на него? Неужели вы забыли, насколько мы в долгу перед вами? Но, возможно, вы испытываете нетерпение? Вы находите, что мы скучны?

Они стояли совсем рядом у тяжелого дубового стола с разложенными на нем массивными томами. Госпожа де Белланже в упор посмотрела на Кантэна. В ее глазах светилась задумчивая томность.

— Как вы могли такое подумать? Мое нетерпение объясняется чувством неловкости за неожиданное вторжение.

— Об этом вы можете не беспокоиться. Я понимаю, наш управляющий позволяет себе непростительную медлительность. Можете ли вы винить меня за то, что она не огорчает меня? Обычно я здесь так одинока. Я была так… так счастлива в вашем обществе. К чему скрывать? О деньгах я почти не думала. Я избегаю неприятных мыслей, ведь их у меня так много. А мысль о деньгах мне неприятна, поскольку связана с вашим отъездом.

Говоря так, она приблизилась еще плотнее, ее роскошная грудь оказалась в дюйме от груди Кантэна, ее влажные алые губы раскрылись в ласковой улыбке.

— Вы слишком добры, сударыня.

— Слишком добра? Слишком добра для чего? — Госпожа де Белланже со вздохом отвернулась. — Карадек отправился в Плоэрмель попытаться собрать недостающую сумму. Но сейчас трудно добиться выплаты ренты. Отсюда и задержка, о чем, повторяю, я не могу жалеть. Пусть вас утешит хотя бы то, что мы изо всех сил стараемся удовлетворить ваше требование. — Ее голос перешел в нежный шепот, взгляд томно бродил по лице и фигуре молодого человека. — Удовлетворить вас — наше постоянное желание. Мы стольким обязаны покойному маркизу… Но, конечно же, и ради вас самого. Ах, вы тот мужчина, которому женщина ни в чем не может отказать…

Желая ослабить силу чувственных токов, исходящих от виконтессы, Кантэн отступил на шаг и шутливым тоном парировал ее прямой выпад:

— Сударыня, вы сообщаете мне кое-что новое о моей собственной персоне.

Затем он отвернулся и, медленно подойдя к окну, добавил:

— В чем я усматриваю еще одно доказательство вашей доброты ко мне.

Взгляд темных глаз госпожи де Белланже с жадностью последовал за гибкой, стройной фигурой.

— В моих словах вы могли бы усмотреть и нечто большее, — прошептала она.

— Лишь в том случае, если бы я был фатом.

Несколько мгновений она молчала. Когда же, наконец, заговорила, голос ее звучал немного хрипло:

— Как ужасна ваша сдержанность!

Кантэн подумал, что в создавшейся ситуации один из них непременно должен проявить это качество.

— Как ужасно, — уклончиво возразил он, — что необходимость призывает меня к ней.

— Ах! О какой необходимости вы говорите?!

Голос госпожи де Белланже прерывался.

Поскольку Кантэн и сам точно не знал, о чем он говорит, ответ его прозвучал довольно туманно:

— Сударыня, существуют вещи, о которых я не могу говорить.

Женская сообразительность и настойчивость преодолели преграду, которую на мгновение воздвиг намек на таинственность, заключавшийся в подобном ответе. Шурша платьем, виконтесса подошла к молодому человеку и остановилась рядом с ним, глядя на просторную лужайку и купы тисов, окружавшие сад. Лужайка была неухожена, деревья неподстрижены: в Кэтлегоне, где в прежние времена работало больше десятка садовников, теперь держали только одного. Революция послужила отличным доказательством того, что уничтожение богатых приносит разорение живущим на их счет.

— Что вас угнетает, друг мой? — в ее голосе звучало сочувствие. — Откройтесь мне. Разделенная ноша уменьшается наполовину. Позвольте мне помочь вам. Смотрите на меня как на друга, который ничего не пожалеет, чтобы быть вам полезным.

Ласкающая слух хрипотца ее приглушенного голоса, прикосновение ее руки, сознание близости ее теплой, трепетной, чувственной красоты, — наконец, исходящий от нее нежный аромат сирени начали тревожить Кантэна. Он упорно боролся с неосязаемыми щупальцами, которые постепенно завладевали им, — и вместе с тем, великодушие не позволяло ему оскорбить ее чувства.

— Сударыня, у меня нет слов, чтобы выразить, насколько я благодарен вам за честь, которую вы мне оказываете.

— Не надо слов.

То был почти шепот. Она припала к нему. Одно движение с его стороны, и она оказалась бы у него в объятиях. Лишь невероятным усилием воли Кантэну удалось избежать искушения.

— Вы правы, сударыня. Слова ни к чему. Только делами должен я доказать свою благодарность, только поступками выразить признательность за дружбу, которой вы меня дарите. И как только представится случай, я не заставлю вас ждать.

Едва ли он отдавал себе отчет в том, что говорит, но даже произнося эти слова чисто машинально, не забывал о настоятельной необходимости как можно более увеличить расстояние между собой и хозяйкой замка.

Когда он замолк, наступило молчание; она с любопытством разглядывала его. Ее обычно бледные щеки пылали, прекрасная грудь, щедро обнаженная низким вырезом платья, бурно вздымалась. Затем она отрывисто рассмеялась.

— Интересно, что заставляет вас бояться меня?

— Вероятно, боязнь самого себя, — столь же прямо ответил он и поспешно добавил: — С вашего позволения, сударыня, я немного подышу воздухом перед ужином.

На сем в лучшем боевом порядке, какой он мог соблюсти, Кантэн удалился с места поединка.

Часом позже в Кэтлегон неожиданно прибыл командующий республиканской армией Шербура генерал Лазар Гош[1348], чьи притязания на гостеприимство хозяев замка в известной степени изменили расстановку сил и принесли Кантэну облегчение, каковое стало для него настоятельной необходимостью.

Глава 11

ЛАЗАР ГОШ

Если бы не безвременная смерть, Лазар Гош мог бы сыграть во Франции роль, которую было суждено сыграть Бонапарту. Власти отлично понимали это, и к описываемому времени он уже едва не угодил на гильотину. Быстрое возвышение от рядового до генерала, возможное только в условиях революции, победоносная кампания в Вогезах, блистательно проведенная двадцатипятилетним генералом и принесшая ему широкую популярность, встревожили завистливых главарей Революции. Робеспьер и его яростный аколит[1349] Сен-Жюст отдавали себе отчет в том, какие возможности открывались перед решительным солдатом, завоевавшим любовь войск и уважение народа. Быть может, они даже догадывались, что все возрастающая анархия в конце концов приведет, — как то и случилось в действительности, — к военной диктатуре, и именно Гош с его беспримерной смелостью, талантами, располагающим обхождением и популярностью станет потенциальным диктатором. Они добились того, что генерала обвинили в государственной измене и бросили в тюрьму. К счастью, пока тот ожидал суда, приговор которого, вне всякого сомнения, привел бы его на эшафот, произошли события Термидора, и те же тюремные двери, что открылись перед Сен-Жюстом и полуживым Робеспьером, закрылись за молодым генералом, выпущенным на свободу.

Не только освобожденный, но