История Железной империи - Автор Неизвестен -- Древневосточная литература

Имеющая пояс (т.е. я) — поэт; тысяча чиновников стоят по сторонам и слушают.

Без слов (!), но с чувством и энергией должно уничтожить внешнее беспокойство.

Размыслите, почему нас постигла беда: разве нет преданных вельмож?

(Особенное внимание!) Нужно наказывать хитрых родственников, живущих между нами!

Станьте щитом трону и защитите наши богатства (в какие-нибудь ворота загоните скот);

Набирайте отборное войско и двиньте на смену и помощь другим;

Утешайте императора, боящегося (!) оставаться во дворце...»

В ожидании спокойствия (Тай Пин) император помнил ее слова; а когда пришла весть, что большая часть городов (наполовину) взята неприятелем, он окончательно упал духом. Но, несмотря на такую патетическую речь, сказанную ею ввиду поднятия духа уснувшего двора, она, оклеветанная Фынь-сянем, что будто была в заговоре со своим деверем Да-хе-ла (мужем сестры) и пр. относительно возведения на престол своего сына Элувеня, была «награждена» смертью[440]. Я коснусь несколько ее речи. В этой речи мы видим:

1) что при дворе Тяньцзо слишком низко думали о «сильном Северном враге», уподобив его «притону развратников» — это не личный взгляд Вень-феи, нет! Из других фактов, из общего характера борьбы мы можем видеть это еще ярче. Это высокомерие, надо с сожалением заметить, нередко встречается на Востоке;

2) самоуверенность, граничащая с самохвальством и высказывающаяся в словах: «Можно ли, чтобы не очистили Севера»;

3) жалоба на хитрость и продажность родственников, проглядывающая в словах: «Нужно наказать хитрых родственников, живущих среди нас». Это будет понятно, если мы припомним, что И-ду, Му-ла-хань, Гоба, Фо-динь, Жунь-ю и пр. передались на сторону Цзиньцев почти на первых порах столкновения;

4) отсутствие хорошего (отборного) войска. Как известно, оно даже негодовало на правительство за строгость наказаний (см. законодательство), а благодаря слабости наказаний дезертировало и не хотело сражаться (так было после несчастного похода Сяо Се-сяня);

5) малодушие, боязнь императора, что, конечно, он блистательно доказал своим позорным бегством. Поразительна эта черта, если мы сопоставим ее с первою, т.е. высокомерием; она ярко отмечает нам азиатскую тактику, часто встречающуюся, особенно между дипломатами Срединного государства. Лучше всего мы можем видеть это при столкновении их с открытым образом действия Чжурчжэней, бросившихся в глубь Китая. Я останавливаюсь на этих указаниях. Итак, мы видим, что на закате могущества Киданьской империи были еще некоторые люди, деяния или, вернее, взгляд которых на дела, завязывающиеся с Севером, были более или менее безукоризненны; но все же история живой женщины, весь ее пыл ограничился ничем, и двор, заснувший под качкой моря Китайской беззаботности, не воспрянул, не действовал «без слов, но с энергией», а, трусливо подставив свои интересы, погреб себя под слоем новых «Северных Варваров», которых он вооружил против себя своим высокомерием и жестокостями[441].

Оканчивая свое исследование о первых исторических выходцах из пределов Маньчжурии с Юго-Восточного нагорья знаменитых Сяньбийских гор, я должен с сожалением присовокупить, что мое исследование неполно, маломысленно и нисколько не претендует на научное значение.

Кроме того, для законченности картины, я осмелюсь поставить себе еще один последний вопрос: какая же заслуга Киданей, чем они отметили себя в истории человечества, если не прошли бесследно для него?

Мне кажется, насколько я мог подметить, их заслуга заключается в том, что они:

1) первые положили начало Монгольской письменности, однако ж, по образцу Китайской, приноравливая ее иероглифы к изображению звуков своего полисиллабического языка;

2) познакомили Магометан с Китаем и дали первым возможность утвердиться в нем;

3) двинули Китайскую политику, т.е. заставили ее обращать больше внимания на политические перемены в Маньчжурии и вообще в Средней Азии;

4) первые владеют Китайской территорией и даже народом без особенных кровавых пожертвований, а единственно вследствие мирного договора с самим же Китаем;

5) первые открывают, таким образом (т.е. через владения в Китае), путь Среднеазиатским народам: сначала Маньчжурам — чжурчжэням, затем Монголам и, наконец, ныне царствующей династии Китая, также Маньчжурам в глубь Китая для его окончательного порабощения, совершившегося, однако ж, только в 17 столетии (1644-м году);

6) после перехода во власть Цзиньцев, способствовали появлению Чингис-хана, что ясно видно из того, что при всемирном завоевателе они были главными советниками[442], по крайней мере, в деле уничтожения Цзиньской династии.

М. Д. Храповицкий.

ЗАПИСКИ О НАРОДЕ ЛЯО[443]

О первоначальном происхождении ци(ки)-дань в сочинениях Срединного государства нет сведений. У этих отдаленных дикарей, грубых и необразованных, к тому же нет письменных памятников, потому хронологии нельзя вполне поведать. При исследовании их местности оказывается, что в землях их протекали две реки. Одна называлась динери-емори (Мурень река), иначе еще тайвэй-сы-емори. Источник ее находился на запад от Столицы, с юго-востока от горы маюй-шань, это на Китайском языке называется тухэ. Другая река называлась нао-лохэ-емори, иначе еще нюй-гу-емори. Источник ее на юго-западе оного чжеу, вытекает из ровной земли в сосновой роще и течет прямо на восток. У китайцев она называется хуан-хэ. Эти реки при горе му-е-шань соединяются и образуют одну. Древнее предание говорит: мужчина верхом на белой лошади плыл вверх по реке ту-хэ; женщина в телеге, запряженной быком, спустилась вниз по реке хуан-хэ. Они встретились у горы му-е-шань, на соединении двух рек в одну соединились между собою, став муж и жена. Это родоначальники Киданьцев. От них родились 8 сынов, из коих каждый жил в отдельном участке земли, и от того образовались 8 родов. Первый назывался цзу-гели, второй — жу и ши-юй, третий — ши-хо, четвертый — на-вяй, пятый — дянь мо, шестой — нуй-хэй-ли; седьмой — моугай, восьмой — хи-вэнь. Они поставили изображения восьми в горе му-е-шань. Впоследствии люди при жертвоприношении непременно убивали белую лошадь и закалывали быка пепельной шерсти, употребляя таким образом.

Впоследствии был один господин по имени най-кэ. Его один лишь скелет находился в горном пустом жилье. Он был накрыт войлоком, и люди не могли его видеть. Когда в государстве случалось какое-либо важное дело, то ему в жертву убивали белую лошадь и пепельной шерсти быка. Он, приняв вид человека, выходил и, окончив дела, опять возвращался в пустую комнату. Так как люди тайно подсматривали, желая знать тайну его существования, то его не стало. Еще был господин, его имя гокэ, с головою дикой свиньи и в одежде из свиной кожи. Он так же жил в пустом доме. Когда были дела, он выходил, по окончании дел скрывался в пустом доме по-прежнему. Впоследствии, когда жена украла у него свиную