Путешественник - Гэри Дженнингс

— Наводнение — хороший способ взять город, — сказал мне один из монголов. — Это лучше, чем обстрел большими камнями или огненными стрелами. Еще один хороший способ — катапультировать в город умерших от болезни людей. Понимаешь, это очень удобно: погибнут все защитники, а постройки останутся нетронутыми и сохранятся для новых завоевателей. Единственный недостаток обоих этих способов — они лишают наших предводителей их любимой забавы: устроить праздничный пир на человеческих столах.

— На человеческих столах? — переспросил я, думая, что ослышался. — А-а?

Они засмеялись и объяснили. Вот как выглядит такой стол: столешницы из тяжелых досок поддерживаются согнутыми спинами стоящих на коленях людей, побежденных офицеров какой-нибудь армии, которую разбили монголы. Помню, мои новые знакомые веселились от души, изображая стоны и рыдания несчастных голодных людей, согнувшихся под тяжестью досок, уставленных грудой подносов с мясом и наполненных до краев кувшинов с кумысом. А затем они наглядно изобразили еще более жалобные крики «людей-столов» после окончания пира, когда монголы радостно запрыгивают на столы, чтобы исполнить, яростно топая ногами и подскакивая, свой победный танец.

Рассказывая эти истории, мои спутники упоминали различных военачальников, под чьим командованием они служили; похоже, все их предводители носили сбивающее с толку количество титулов и званий. Постепенно я понял, что монгольская армия в действительности не бесформенная орда, но образец организованности. Во главе каждых десяти воинов, самых сильных, свирепых и опытных, стоял младший командир. Точно так же из каждых десяти этих младших командиров один назначался главным; таким образом, под его началом оказывалась уже сотня воинов. Дальнейшая иерархия строилась по тому же принципу. Следующим подразделением, имеющим уже свое знамя и насчитывавшим тысячу человек, командовал флаг-командир. Тогда как в подчинении следующего по званию офицера, сардара, находилось уже целых десять тысяч воинов. Десять тысяч по-монгольски — «томан», а еще это слово обозначает «хвост яка», поэтому штандартом сардара является ячий хвост, прикрепленный на шесте вместо флага.

Это чрезвычайно действенная система командования, поскольку каждому офицеру на любом уровне, от младшего командира и до сардара, приходится обсуждать свои планы, диспозицию и решения всего лишь с другими девятью ему равными. Есть только одно звание выше сардара. Это орлок, что приблизительно означает «полководец, под его командованием находятся по крайней мере десять сардаров и их томанов, которые образуют тук из ста тысяч воинов, а иногда и больше. Власть орлока столь безгранична, что ею редко облекают кого-либо кроме правящего ильхана из семьи Чингисидов. Армия, которая тогда стояла лагерем рядом с Кашгаром, была частью тех войск, которыми командовал ильхан Хайду, одновременно носивший звание орлока.

Обязанности монгольских офицеров всех уровней не сводятся к одному только ведению боевых действий. Они должны быть для своих подчиненных кем-то вроде Моисея для израильтян во время их скитаний. Независимо от того, сколько воинов находится у него в подчинении, десять или десять тысяч, командир отвечает за передвижение и снабжение продовольствием их самих, их жен, детей и многих других, кто следует за войском, — например, стариков-ветеранов. На офицере также лежала ответственность за стада скота, которые шли в стороне от главной дороги вместе с его войском. Это были верховые лошади и животные, предназначенные на убой, вьючные яки, ослы, мулы или верблюды. Если подсчитать одних только лошадей, то получается, что каждый монгольский мужчина путешествует в среднем с табуном из восемнадцати боевых коней и молочных кобылиц.

Монголы упоминали в разговоре разных командиров, но я смог разобрать лишь одно-единственное имя — ильхан Хайду. Поэтому я спросил, водил ли их когда-нибудь в битву сам великий хан Хубилай, с которым я надеялся познакомиться в не столь отдаленном будущем. Они ответили, что никогда не имели высокой чести служить под его непосредственным командованием, хотя им все-таки посчастливилось увидеть его мельком пару раз во время какого-то похода. Мои новые знакомые сказали, что Хубилай — красивый мужчина с военной выправкой и мудрый государственный муж, но особенно он знаменит своим крутым нравом.

— Он может прийти в гораздо большую ярость, чем наш ильхан Хайду, — сказал один из моих спутников. — Ни один человек не в состоянии вынести гнева великого хана Хубилая. Даже сам Хайду.

— Даже земля и небеса, — добавил другой. — Вот почему наши люди выкрикивают имя великого хана в грозу «Хубилай!», чтобы в них не ударила молния. Я слышал, что даже наш бесстрашный Хайду так делает.

— Это правда, — сказал третий монгол, — в присутствии великого хана Хубилая даже ветер не отваживается дуть слишком сильно, а дождь — лить сплошной стеной и забрызгивать грязью его сапоги. Даже вода в кувшине и та пересыхает из страха перед ним.

Я заметил, что это, должно быть, довольно неприятно, когда Хубилай испытывает жажду. Однако, хотя я и отпустил столь святотатственное замечание в адрес самого могущественного человека на земле, никто из присутствующих даже бровью не шевельнул, потому что к тому времени все мы были совершенно пьяны. Мы снова сидели в юрте и хозяева убрали уже несколько опустевших бутылей с кумысом, а я выпил достаточное количество их архи. Монголы никогда не позволяли себе выпивать всего одну чашу и не разрешали гостю так поступать восклицая: «Человек не может ходить на одной ноге!» — и наливали следующую чарку. Потом вспоминали еще какую-нибудь прибаутку, и так далее. Монголы, говорят, даже на смерть идут, сначала выпив. Убитого воина всегда хоронят на поле боя под пирамидой из камней, и его погребают сидя, в руке же на уровне пояса умерший держит свой рог для питья.

День уже начал клониться к закату, когда я решил, что мне, пожалуй, уже хватит пить, а не то я сам рискую оказаться погребенным. Я поднялся на ноги и, поблагодарив хозяев за гостеприимство, попрощался с ними и вышел, а они кричали мне вслед:

— Mendu, sain urkek! Доброго тебе коня и широкой степи, до следующей встречи!

Я был не на лошади и шел, сильно пошатываясь. Однако никто не делал мне замечаний. Я, покачиваясь, плелся по bok, снова прошел через ворота Кашгара и по душистым улицам вернулся в караван-сарай «Пять даров». Когда я, пошатываясь, вошел в свою комнату, то в изумлении остановился, вытаращив глаза: посреди нее стоял высокий, здоровый, одетый в черное и с черной же бородой священник. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать в нем дядю Маттео, и в моем пьяном сознании промелькнуло: «Ну это уже, пожалуй, чересчур! Это до чего же дядюшка докатился?! А-а?!»