Крейсер его величества «Улисс». К югу от Явы - Алистер Маклин

ему серьезную рану и лишившем его сознания, лишь когда пришел в себя и обнаружил камень рядом с собой. Надо заметить, что один человек не может долгое время наблюдать за тремя одновременно. Все другие были беспомощны, а нападение тщательно спланировали. Единственным в группе карабином завладел Сиран, как только Маккиннон упал без сознания. Сиран и его люди, объяснил Файндхорн, ушли в сторону северо-востока.

Маккиннон настаивал, чтобы они немедленно начали преследование. Николсон знал, что живой и вооруженный Сиран, находящийся на свободе, является для них потенциальной угрозой, где бы ни находился. Потому он согласился с Маккинноном. Но Телак был против. Он объяснил, что сбежавших невозможно найти в джунглях. А уж преследование человека с автоматическим карабином, который может выбрать место засады, это вообще самый легкий способ самоубийства. Николсон вынужден был согласиться со знатоком джунглей и повел их дальше к берегу.

Через два часа последние из несущих носилки вошли в кампонг Трики, деревню посреди джунглей. Там жили маленькие худощавые люди, поразительно сильные и выносливые. Большинство из них прошли этот путь без единой остановки и без посторонней помощи.

Трика, старейшина, сдержал свое слово. Старые женщины вымыли и вычистили гноящиеся раны, покрыли их холодными успокоительными мазями, сделанными по таинственным рецептам, завернули раны большими листьями и обвязали кусками хлопчатобумажной материи. Потом всех накормили, и накормили превосходно. Если говорить точнее, то им был представлен великолепный выбор блюд: цыплята, черепашьи яйца, горячий рис, креветки, батат, сладкие распаренные корни и сухая вяленая рыба. Но они настолько свыклись с чувством голода, так долго жили впроголодь, что смогли попробовать лишь по кусочку того, что им предлагали. Нужнее всего сейчас им был сон, а не еда, и вскоре они все спали. Без кроватей, без гамаков, без плетеных кушеток, просто на деревянном полу хижины им постелили сделанные из волокон кокоса циновки. Но этого было достаточно, более чем достаточно. Для тех, кто не спал ночью больше, чем мог вспомнить утомленным мозгом, это был сущий рай. Они заснули мертвым сном, ибо находились на грани изнеможения. Когда Николсон проснулся, солнце давно уже зашло и на джунгли опустилась ночь.

Николсон был глубоко погружен в тяжелый беспробудный сон. Он мог бы проспать еще много часов и спал бы, если бы ему была дана такая возможность. Проснулся он не сам. Его разбудил резкий толчок, боль от которого проникла в затуманенный сном мозг. Холодная неизвестная боль пронзила кожу, острая, тяжелая боль у горла. Он проснулся и почувствовал у своего горла японский штык.

Длинный, острый и отвратительный на вид штык, смазанный маслом, зловеще светился в мерцающем огне. С расстояния нескольких сантиметров он казался огромным, словно металлическая траншея. В еще не отошедшей от сна голове Николсона промелькнули кошмарные видения убийств и массовых захоронений. Промелькнули и тут же исчезли. Он с болезненным удивлением проследил за блестящей длиной штыка, увидел дуло винтовки в бронзовой руке, опустившей ее вниз, разглядел спусковой крючок, магазин и деревянный приклад. И другую бронзовую руку. Затем увидел серо-зеленую форму, лицо под кепкой и растянутые в животном оскале ненависти и ожидания губы. Этот злобный оскал хорошо сочетался с кровожадными маленькими свинячьими глазками. Когда японец увидел, что Николсон смотрит на него, то осклабился еще больше, обнажив длинные свирепые клыки. Он надавил на приклад винтовки, и кончик штыка проткнул кожу на горле Николсона. Огни в хижине как будто мигнули и стали тусклее.

Прошли мгновения, и зрение стало постепенно возвращаться к нему. Японец, судя по мечу на поясе офицер, оставался недвижим, и штык по-прежнему упирался Николсону в горло. Медленно, стараясь не двинуть головой и шеей даже на миллиметр, Николсон обвел глазами хижину. К горлу подступила тошнота, но не от горечи и безнадежности, а от почти физического прилива отчаяния. Его охранник был в хижине не единственным. Их было не меньше десятка, у всех винтовки с примкнутыми штыками, и все штыки и винтовки направлены на спящих мужчин и женщин. Что-то тревожное и зловещее было в их молчании и неподвижности. «Неужели их всех убьют прямо во сне?» — мелькнуло в голове Николсона, но тут нависший над ним японец прервал многозначительное молчание:

— Это и есть свинья, о которой ты говорил? — Он бегло говорил по-английски, слишком правильно строя фразы, как это свойственно людям, изучавшим язык не в англоязычной среде. — Это их руководитель?

— Это он, Николсон, — произнес Телак, тенью выступивший из дверей. Его голос звучал глухо и равнодушно. — Он старший группы.

— Это так? Говори, ты, английская свинья. — Офицер подкрепил свое требование еще одним тычком в горло Николсона, и тот почувствовал, как кровь медленно и горячо потекла по воротнику рубашки.

Первым его побуждением было сказать, что командиром является капитан Файндхорн, но инстинкт подсказал ему, что положение командира сразу же ухудшится. Капитан Файндхорн находился не в том состоянии, чтобы вынести еще какое-то наказание, даже один удар может его лишить жизни.

— Да, я командир. — Собственный голос показался ему слабым и хриплым. Он посмотрел на штык, попытался прикинуть, можно ли отбросить его в сторону, и понял, что все безнадежно. Даже если бы ему это удалось, в хижине находились и другие японцы, готовые его пристрелить. — Уберите эту чертову штуку от моей шеи.

— Ах, конечно! Как это я забыл! — Офицер убрал штык, сделал шаг назад и со злобой ударил Николсона в бок, прямо над почками. — Капитан Ямата к вашим услугам! — прошипел он сладким голосом. — Офицер его императорского величества японской армии. Будьте осторожны, если в будущем придется говорить с японским офицером. Встань, свинья! — вдруг закричал он. — Всем встать!

Медленно, с посеревшим лицом Николсон поднялся на ноги. Все остальные в хижине, еще не придя в себя после тяжелого сна, тоже вставали, почти не понимая происходящего. Тех, кто делал это слишком медленно из-за болезни или тяжелых ран, грубо ставили на ноги, не обращая внимания на стоны и крики, и гнали к двери. Николсон видел, как грубо обошлись с Гудрун Драчман: когда она наклонилась, чтобы взять спящего Питера на руки, охранник дернул обоих вперед с такой силой, что едва не вывихнул девушке руку. Она вскрикнула от острой боли, но сразу прикусила губу и умолкла. Несмотря на всю свою боль и отчаяние, Николсон восхищался этой девушкой. С каким терпением и мужеством, с какой самоотверженной преданностью ухаживала она за малышом все эти долгие дни и бесконечные ночи! И вот сейчас, глядя на нее, его внезапно охватило всепоглощающее чувство жалости, понимание, что он готов сделать все