Цикл "Детектив Киёси Митараи. Книги 1-8" (СИ) - Симада Содзи

Ах да! Ключ! Еще неизвестно, мой это дом или не мой. Ведь, кроме клочка бумаги с адресом, который нашелся там, где я жил когда-то, ничего нет…

Рука, которую я сунул в карман, чтобы достать ключи, дрожала, подчиняясь чьей-то другой воле.

Сначала я нарочно поднес к замочной скважине на маленькой входной двери автомобильный ключ, хотя понимал, что он не подойдет. Теперь второй ключ. Дверь, отделанная декоративным шпоном с выщерблинами внизу, заржавевшая замочная скважина… Ключ, несколько месяцев провалявшийся в моем ящике на заводе, плотно вошел в нее. Дыхание перехватило, по всему телу пробежала дрожь, не имевшая ничего общего ни с отчаянием, ни с удовлетворением.

Ключ повернулся, послышался щелчок. Этот четкий звук будто развеял все мои сомнения. Замок открылся, а вместе с ним отворился и какой-то уголок моей души, остававшийся за семью печатями до этого самого момента. Что-то закончилось, и начиналось нечто другое. Опасное. От такого предчувствия я задрожал еще сильнее.

Дверь сама подалась вперед, приоткрывшись на сантиметр. Не пришлось даже поворачивать ручку. Я решительно распахнул дверь.

В доме было еще жарче, чем снаружи. На свободу вырвались и ударили в нос запахи плесени и какой-то тухлятины.

Сумерки заполняли дом, такие густые, что на расстоянии вытянутой руки было трудно что-то разглядеть. С порога казалось, что в доме темно, как в преисподней. Похожее чувство, наверное, человек испытывает, когда отодвигается надгробный камень и разверзается могила.

Могила?! Именно! Вспомнил! Для меня это место должно было стать могилой. Я выбрал его, чтобы свести здесь счеты с жизнью. Соединиться с женой и ребенком.

Я вошел в прихожую и медленно затворил за собой дверь. И в тот же миг сердце заколотилось как бешеное, подпрыгивая чуть не к самому горлу. У меня это верный признак какого-то ужасного предчувствия.

Во дворе шумел бамбук. Мириады цикад наполняли округу пронзительным металлическим скрежетанием. В сгущавшихся сумерках воздух был наполнен липкой застоявшейся влагой. Будто упакованная в него, душа с непостижимой энергией словно низвергалась в неведомые беспредельные глубины и тут же поднималась на поверхность.

«А как же?.. – вдруг пришла в голову мысль. – А как было с похоронами? Как их похоронили? Мою жену и ребенка».

Что это за запах?

О боже! Неужели?..

Меня охватил ужас. Глаза выпучились, лицо свело судорогой от охватившей меня безграничной тревоги. Напряжение было такое, что хотелось плакать и кричать во все горло. Вспоминай! Вспомни хотя бы это! Отчаяние и ужас овладели мной.

Черт! Не выходит! Не могу вспомнить! Устраивал я панихиду или нет? Не помню! Неужели?!.

Сгорая от нетерпения, я скинул обувь, влетел в комнату и принялся шарить вокруг. Вокруг – означало две комнатушки, крошечную обитую фанерой кухоньку и древний туалет, устроенный над выгребной ямой. Ванной не было.

Что же я искал? Жену и ребенка. Их тела.

Заглянул под мойку, в дырку в уборной, все облазил на корточках. На кухне в фанерных стенах красовались отверстия, закупоренные вставками ромбовидной формы, куда, отковырнув вставки, можно было вставить палец. Я заглянул в эти отверстия. Ну и запашок! Но это был запах плесени и влажной земли. Слава богу! Воняло где-то под полом. Но это не такой запах. Трупы так не пахнут. У меня отлегло от сердца, хотя я по-прежнему не мог успокоиться.

Присев посередине комнаты, я обхватил колени руками и замер. Тени от шелестевших за окном листьев падали на татами и постепенно растворялись в окутывавших округу сумерках.

Двери между комнатами заменяли раздвижные перегородки – фусума. Они были раздвинуты, и со своего места я мог окинуть взглядом весь дом, достаточно было повернуть голову. Но я сидел тихо и не шевелился.

Итак, тел не было, однако полного покоя я не добился. В воздухе по-прежнему пахло ужасным преступлением. В этом домишке царил некий дух… не обиды, не ненависти, а чего-то другого.

Бамбук шумел, не утихая, зато цикады вдруг разом смолкли. У любого человека, даже самого толстокожего и бесчувственного, пребывание в этом доме вызвало бы душевное смятение. Смятение, заставляющее барабанные перепонки слегка вибрировать еще до того, как они уловят звук. Тревожный, как звенящая струна, крик. Не крик, а плач еще не рожденного младенца в утробе матери. Вздымающиеся в душе волны-призраки, способные убедить любого: между тем, что было до рождения, и тем, что будет после смерти, есть связь; они расходятся кругами, прокатываются через пространство, от которого захватывает дух.

Что это?! Кто-то заглянул в окно или мне показалось?

После секундного колебания я решительно поднялся и подошел к окну. Окошко было малюсенькое, составное – из трех стекол прозрачное только одно. Я прильнул к стеклу. Во дворе никого. Солнце уже почти скрылось. Только густо разросшийся бамбук, колыхаясь, чернел за окном и протягивал тонкие стебли к стеклу. Вот в чем дело. Бамбук, качаясь на ветру, скреб по стеклу.

Наконец я успокоился. Но страх остался. Он по-прежнему сидел в душе, хотя постепенно характер его менялся.

Эти замызганные стены, многолетняя пыль, въевшаяся в белую кафельную плитку вокруг мойки, с трудом открывающееся окно… Да, я помнил, что это окно так просто не откроешь.

Выходит, правильно сказал Митараи. Это бегство в забвение. Какую бы цену я ни заплатил, вспоминать не хочу. Была бы возможность, я забыл бы все, закрыл глаза и уши и жил себе самой обыкновенной жизнью. Вот чего мне хотелось. Жить как спать. Это меня вполне устроило бы. А проснешься – придется возвращаться. В этот дом…

Страх, тревога, отчаяние, смерть. И еще преступление, ненависть и другое зло… Все это живет в этом доме, покрывает пятнами его стены, как делает дождь через протекающую крышу. Хоть и недолго, но я жил в этой невзрачной комнатушке. Проводил здесь один мучительный день за другим с ощущением, будто у меня где-то открылось кровотечение.

Но я вспомнил пока не все. В этом и заключалось мое спасение. Смогу ли я остаться в здравом уме, когда память восстановится полностью?

Чем больше я смотрел на эту комнату, тем безрадостнее она мне казалась. Она была какая-то неживая, без признаков человеческого тепла. Стол и стулья. И ни одной книжки. Только несколько потрепанных журналов, в беспорядке валявшихся на столе и татами.

В другой комнате тоже почти не пахло присутствием человека. Судя по всему, я ею почти не пользовался. Не комната, а склад вещей. Грязная дорожная сумка «Бостон бэг», маленький комод с одеждой и нижним бельем. В кухне – умывальные принадлежности. В шкафчике под мойкой небольшой запас порошковых супчиков и лапши быстрого приготовления. Я уронил полотенце, а подняв его, заметил на полу четкий след. Он был из того времени, из мирной, безмятежной жизни в Мотосумиёси.

Я открыл шкаф. Там лежали подушки и одеяла, и пахло каким-то маслом. «Интересно, что это за запах?» – подумал я и приподнял лежавший там же матрас. Под ним оказалась какая-то продолговатая штуковина в картонной коробке. И еще что-то небольшое, завернутое в носовой платок.

Я примерно предполагал, что это за находки, поэтому был спокоен. Завернутый в тряпку длинный предмет оказался дробовиком с обрезанным стволом. А из носового платка я извлек увесистый альпинистский нож.

Память неотвратимо возвращалась ко мне, раскалывая сознание. Ее пробуждение напоминало движение огромного ледника, сметающего все на своем пути и дробящего скалы, или плавный поворот водопроводного крана, выпускающего на свободу струю воды. Остановить это невозможно. Это действовало как щипцы, которыми колют орехи. Тонкая, не способная к сопротивлению скорлупа, называемая потерей памяти, от поворота крана легко лопается, и прошлое, настолько тяжелое, что лишило меня сознания, прямо на глазах беспрекословно выбирается на свет божий.

В ящике стола я обнаружил коричневый бумажный пакет, будто нарочно спрятанный в стопке журналов. Я уже ничему не удивлялся. В пакете лежала тетрадь.