Римская история в лицах - Лев Остерман

За Альпами находится Лепид — второй из ближайших соратников Юлия Цезаря, им же назначенный наместником в Нарбонскую Галлию. Под его командой семь легионов. Тот самый Лепид, с которым вместе Антоний пережил первые тревожные дни после убийства Цезаря.

Как он примет Антония? С тех пор он не раз заявлял о своей лояльности по отношению к сенату. Единственный, кто не верит этим заявлениям и понимает опасность объединения Антония и Лепида, это Децим Брут. Но у него слишком мало сил, чтобы помешать Антонию уйти за Альпы. Он просит Октавиана присоединиться к преследованию недобитого противника. В письме от 5 мая Децим пишет Цицерону:

«Если бы Цезарь послушался меня и перешел через Апеннины, я довел бы Антония до такой крайности, что он был бы уничтожен скорее голодом, нежели мечом. Но и Цезарю невозможно приказать, и Цезарь не может приказать своему войску — одно хуже другого». (Письма... Т. 3, № 854)

Вторая часть последней фразы означает, что Децим не уверен в том, что ветераны Октавиана согласились бы преследовать ветеранов Антония. Но Октавиан и не желает помогать Бруту. Он оскорблен тем, что преследование поручено не ему. Демонстративно требует от сената триумфа за победу над Антонием и получает презрительный отказ — молод еще! Октавиану ясно, что он обманут: сенат воспользовался его поддержкой против Антония, а теперь готов отбросить, как ненужную вещь.

Децим Брут доходит до Альп и останавливается, Антоний от него уходит и направляется к Лепиду. Подойдя к речушке, за которой стоит лагерь, он поначалу безуспешно пытается вступить в переговоры со своим бывшим соратником. Тот его принимать не хочет. Тогда Антоний делает последнюю ставку на корпоративный дух бывших солдат Цезаря:

«С нечесаными волосами, — пишет Плутарх, — с длинною бородой, которая отросла после поражения, в темном плаще он подошел к лагерю Лепида и заговорил с воинами. Многие были растроганы его видом и захвачены его речью, и Лепид, испугавшись, приказал трубить во все трубы, чтобы заглушить слова Антония. Но это лишь усилило сочувствие солдат к Антонию, и они завязали с ним тайные переговоры, отправив Лелия и Клодия, переодетых солдатскими потаскухами. Посланцы убеждали Антония смело напасть на лагерь: найдется, говорили они, немало людей, которые примут его с распростертыми объятиями, а Лепида — если он пожелает — убьют. Лепида Антоний трогать не велел, а сам рано поутру начал переправляться через реку. Он вошел в воду первым и двинулся вброд к противоположному берегу, где уже толпились воины Лепида, протягивая к нему руки, меж тем как другие разрушали лагерный вал. Вступив в лагерь и овладевши им, он обошелся с Лепидом до крайности мягко — почтительно его приветствовал, назвал отцом и сохранил за ним титул императора и все почести, хотя по сути дела безраздельным хозяином положения был теперь он, Антоний». (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Антоний, XVIII)

На следующий же день, 30 мая, Лепид отправляет в Рим письмо с оправданиями:

«Богов и людей, отцы-сенаторы, — пишет он, — привожу я в свидетели того, каких мыслей и намерений я держался по отношению к государству, и того, что я признавал самым важным всеобщее спасение и свободу. Я вскоре доказал бы вам это, если бы судьба не вырвала у меня моего собственного замысла. Ибо все войско, подняв восстание, оказалось верным своему обычаю сохранять жизнь гражданам и, всеобщий мир и, сказать правду, заставило меня взять на себя дело спасения и не-j вредимости столь многочисленных римских граждан.

При этих обстоятельствах молю и заклинаю сам, отцы-сенаторы, отбросив личные обиды, заботьтесь о высшем благе государства и милосердие мое и моего войска во время гражданских раздоров не считайте преступлением». (Письма... Т. 3, № 884)

Есть немало оснований сомневаться как в правдивости автора письма, так и в соответствии истине описания Плутарха. Вполне возможно, что сговор Антония с Лепидом происходил куда менее драматично. Ведь у обоих приближенных покойного диктатора было достаточно оснований опасаться сената, явно склонившегося на сторону его убийц. Так или иначе, близорукие сенаторы (а с ними и ослепленный своим республиканским пылом Цицерон) опять просчитались. Оттолкнув Октавиана, они позволили ускользнуть Антонию. И вот он снова располагает большим войском. Скоро к нему присоединятся еще пять легионов из Косматой Галлии, и он во главе семнадцати легионов вернется в Италию.

Весной 43-го года, еще до сражения под Мутиной, Цицерон начал зондировать почву для вызова из Македонии Марка Брута, у которого к этому времени уже есть сильное войско. Он пытается повлиять на Октавиана с целью добиться его примирения с убийцами Цезаря. Посылает ему какое-то письмо, копию которого, как это часто бывало, отправляет другу Аттику. Тот, видимо, сообщает содержание письма Бруту. В середине мая, как раз тогда, когда Децим Брут получает отказ Октавиана поддержать преследование Антония, Марк Брут присылает в Рим Цицерону обширное гневное послание. Вот несколько коротких выдержек из него:

«Брут Цицерону привет.

Я прочел присланный мне Аттиком отрывок твоего письма, которое ты послал Октавию. Твоя преданность и забота о моем благе не доставили мне нового удовольствия... Припомни свои слова и посмей отрицать, что это просьба раба к царю. По твоим словам, от него требуют и ждут одного — согласия на то, чтобы те граждане, о которых честные мужи и римский народ высокого мнения, остались невредимы. Как, если он не хочет, нас не будет? Но лучше не быть, нежели быть с его согласия...

Меня же впредь не препоручай своему Цезарю и даже себя самого, если послушаешься меня. Ты очень дорого оцениваешь то количество лет, какое допускает твой возраст, если по этой причине намерен ты умолять этого своего мальчика... Я же, в вопросе о возвращении туда к вам, не только не склонен умолять, но даже склонен обуздывать требующих, чтобы их умоляли, или же буду вдали от раболепствующих и признаю для себя Римом всякое место, где только можно быть свободным...» (Письма... Т. 3, № 863)

Весьма нелестный для Цицерона намек Брут раскрывает в письме Аттику, направленном в те же дни:

«О великая глупость страха, — пишет он, — так остерегаться того, чего боишься, что добровольно призываешь и привлекаешь это, хотя, пожалуй, и мог бы избежать! Мы слишком боимся смерти, изгнания и бедности. Это, мне кажется, для Цицерона крайнее несчастье, и, пока у него есть, у кого испросить то, чего он хочет, и есть, кем быть чтимым и восхваляемым, он не отвергает рабства, только бы оно было почетным, если только что-нибудь может быть почетным при крайнем и самом жалком позоре». (Письма... Т. 3, № 864)

Брут, мне кажется, чересчур резко осуждает Цицерона. Но, прав он или нет, надежда объединить силы Брута и Октавиана рушится. Между тем «мальчик», как они все его называют (кто же знал, что это — будущий император Август?), хорошо оценив ситуацию, предъявляет сенату новые, куда более дерзкие претензии. В связи со смертью обоих консулов должны быть назначены досрочные выборы новых. Октавиан в свои 19 лет желает стать консулом римского народа и обращается к Цицерону с просьбой поддержать его намерение. Аппиан утверждает, что при этом Октавиан предлагал Цицерону быть его коллегой по консульству, и что тот...

«...увлеченный вследствие своего честолюбия этим предложением... советовал уважать желание оскорбленного человека, располагающего большой еще армией. Он, Цицерон, скорее согласился бы на то, чтобы Цезарь стал консулом ранее узаконенного возраста (43 года. — Л.О.) в городе, чем, чтобы он питал вражду, обладая вооруженной силой. А чтобы Цезарь не совершил чего-либо во вред сенату, Цицерон предлагал избрать одновременно с Цезарем, ввиду его молодости, какого-нибудь рассудительного человека из числа старших по возрасту, который был бы твердым руководителем». (Аппиан. Гражданские войны. III, 82)

Так ли это было или нет, но сенат категорически отверг домогательства Октавиана. Цицерон предвидит, что, оскорбленный вторично, юный Цезарь может выступить с оружием против сената. Поэтому, несмотря на отповедь Марка Брута, он в начале июня заклинает его прибыть с войском в Италию. Разумеется, вопрос о примирении с Октавианом уже не стоит и, если верить письму, Цицерон разделяет с сенатом возмущение претензиями Цезаря, которые он приписывает его окружению (быть может, сговор с Октавианом Аппиан приписал ему напрасно?)

«Цезарю, — пишет Цицерон, — который до того времени руководился моими советами... некоторые при помощи бесчестнейших писем и лживых посредников и вестей внушили определенную надежду на консульство. Как только я почувствовал это, я не переставал ни давать ему советы в письмах, ни обвинять его присутствующих близких, которые, казалось, поддерживали его вожделение, и не поколебался раскрыть в сенате источники преступнейших замыслов... если советы бессовестных будут сильнее, нежели мои, и неразумение возраста не сможет выдержать тяжести событий, то вся надежда на тебя. Поэтому лети сюда, заклинаю, и то государство, которое ты освободил свой доблестью и величием духа более, нежели благодаря исходу событий, освободи благодаря развязке: ведь к тебе все сбегутся отовсюду.