Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

— Отнюдь нет.

Мистер Шарп призвал на помощь обстоятельное и очень пространное письмо гражданина Ледигьера. Оно обрисовало картину, весьма отличную от той, какую предполагал увидеть Морле.

Из послания явствовало, что покойный маркиз, будучи хромым инвалидом, вел тихую, уединенную, далекую от политики жизнь в провинции, жители которой проявляли далеко не благожелательное отношение к издержкам революции. По природе человек мягкий и добрый, он заслужил снисходительное отношение своих арендаторов. К тому же он был не чужд республиканских настроений и еще до революции отказался от всех феодальных прав, которые главным образом и повинны в потрясшем страну чудовищном взрыве. В день гнева он пожал то, что посеял. В то время как все члены семейства де Шеньер эмигрировали, он спокойно остался в Шавере, и его никто не беспокоил до самой казни короля в девяносто третьем году[1312]. Когда алчные сангвинократы[1313] стали принимать меры в отношении дворян, которые, оставшись в своих поместьях, избежали секвестра[1314], он был арестован по сфабрикованному обвинению в переписке с эмигрировавшими кузенами. Его вина была доказана, но это не имело значения. Однако значение имело то, что у него было золото и преданный дворецкий, знавший, как его употребить. В продажной Франции не существовало ничего, чего нельзя было бы купить за деньги. За десять тысяч ливров[1315] золотом, врученных общественному обвинителю, дворецкий, некто Лафон, приобрел бумагу, по которой Этьен де Шеньер признавался душевнобольным. Принимая во внимание его здоровье, получить такую бумагу было очень просто, но и при других обстоятельствах это не составило бы труда, поскольку известно много случаев, когда деньги оказывали подобную услугу тем, кто их имел.

Этьена де Шеньера перевели из тюрьмы в частную лечебницу для душевнобольных доктора Бизара, где он повстречал других пациентов, которые прибегли к аналогичному способу продлить свои дни. Им приходилось щедро платить за эту привилегию. Доктор был непомерно требователен: он и дня не продержал бы пациента, просрочившего уплату. Лафон продолжал вносить деньги за своего господина, беря их из доходов с земель; по закону на них нельзя было наложить арест до тех пор, пока маркиз не предстанет перед судом и не будет осужден.

Так и не признанный виновным, он, в конце концов, умер в доме на Рю дю Бак, сохранив свои имения. Они должны были перейти к его наследнику при условии, что наследником этим является Кантэн. Дело в том, что все французы, живущие теперь за пределами Франции, считались эмигрантами и были объявлены вне закона, но один из статутов Конвента[1316], полностью приведенный в письме Ледигьера, делал исключение в пользу тех, кто выехал за границу до 1789 года[1317] и зарабатывает на жизнь каким-либо ремеслом. По этому статуту для возвращения на родину Кантэну давался срок, равный шести месяцам со дня смерти его заново обретенного брата. Но если он пренебрежет распоряжением Конвента и возвратится позднее означенного срока, то будет судим как эмигрант и подвергнется предусмотренному для таковых наказанию.

Последнюю подробность из послания гражданина Ледигьера господин де Морле выслушал с улыбкой.

— Тогда как, если я вернусь заявить о своих правах на наследство, я просто-напросто окажусь в положении покойного маркиза. Меня арестуют по подозрению в переписке с моими родственниками-эмигрантами и, если я не раздобуду бумагу, удостоверяющую мое безумие и не поселюсь у доктора Бизара, судят и пошлют на гильотину. Клянусь честью, завидное наследство, мистер Шарп. Меня следует поздравить.

— Но, дорогой сэр, речь идет об огромном состоянии. Гражданин Ледигьер пишет, что в вашем положении риск совершенно ничтожен.

— И тем не менее, он есть. — Кантэн встал. — Вы, конечно, понимаете, сэр, что все это меня немного смущает. Мне надо подумать, собраться с мыслями. Я дам вам знать. Но, видимо, я все же предпочту, чтобы голова в шляпе была у меня на плечах, а не валялась в корзине Сансона[1318], украшенная короной пэра Франции.

Глава 5

ПРИЗНАНИЕ

Гнилое семейство, сказал герцог де Лионн. Какое отношение имеет эта гниль к окутывающей его тайне? — размышлял Морле. Как связана с приходом в его академию братьев де Шеньер? После их визита прошло десять дней, но братья больше так и не появились на Брутон-стрит. Шевалье де Сен-Жиль был ближайшим наследником титула маркиза де Шавере, который Морле получил столь неожиданно для себя. Появление нового претендента грозило потерей доходов с имений Шавере, на которые, по словам герцога де Лионна, жили де Шеньеры. Итак, подозрения О’Келли при всей их фантастичности обретали реальный смысл. Возможно, шевалье, уже извещенный о смерти Этьена де Шеньера, пожелал испытать силу Морле, имея в виду завязать с ним ссору и отделаться от него законным путем.

Морле, проклиная титул маркиза де Шавере, проклинал наследство, которое пробудило в нем недостойные мысли, омрачавшие столь высоко ценимый им душевный покой.

К тому времени Морле успел получить исчерпывающую информацию о семье, главою которой он стал. Его отец, Бертран де Морле де Шеньер, сочетался вторым браком с восемнадцатилетней девушкой — его матерью. Единственный брат Бертрана Гастон имел троих детей. У старшего из них, также носившего имя Гастон де Шеньер, родился Арман, нынешний шевалье де Сен-Жиль, и его брат Констан. Жермена была единственным ребенком второго сына, Клода де Шеньера, который, женившись, получил в приданое сопредельное с его землями обширное поместье Гранд Шэн, переходившее по наследству к его дочери. Таким образом, она была двоюродной сестрой шевалье и Констана, а сам Кантэн был двоюродным дядей всех троих. Ему следовало строить свое отношение к ним в зависимости от того, знают ли они об этом родстве. И пока это не выяснится, отбросить ненавистные для него подозрения, что если братьям было все известно и они поделились новостью с Жерменой, то она оставила его в неведении, желая помочь своим кузенам в достижении их коварной цели.

Кантэн надеялся, что обстоятельства помогут ему узнать истину. Он решил держать свое открытие в тайне и жить так, словно ничего не случилось.

Как-то утром, в перерыве между уроками, он по обыкновению вышел в приемную поприветствовать собравшееся там общество и к немалому своему удивлению услышал голос мадемуазель де Шеньер. Он поспешил подойти к девушке.

— Какая честь для моего дома, мадемуазель!

Она сделала реверанс.

— Рано или поздно, но мне непременно пришлось бы воздать должное вашей славе. Я крайне обязана госпоже де Лианкур.

— Вы имеете в виду, что это я ей крайне обязан, — Кантэн