Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 - Сергей Владимирович Волков

батальона и атаковать деревню. Роты рассыпали цепи – стрелок от стрелка шагов на двадцать, а то и больше. «Цепи вперед! С Богом! – командую. – Направление на ветряную мельницу!»

В атаку ходим без перебежек, во весь рост: и скорее, и меньше потерь.

Двинулись. Неприятель участил стрельбу по нас. Смотрю – сестра милосердия Наташа в белой косыночке, в белом переднике, с красным крестом на груди, торопливо оправляя огромную для ее роста фельдшерскую сумку, спешит к своей роте.

– Наташа! Куда вы? – останавливаю я ее. – Оставайтесь при обозе!

– Господин полковник, моя рота в атаку пошла… Как же я останусь при повозках? Мое место там, при роте, – деловито докладывает она мне.

Я гляжу на нее, на эту еще не девушку даже, а скорее подростка. Вижу ее хорошенькую головку, ее миниатюрную фигурку и… больно мне стало за нее. Побежала догонять свою роту… Пошла, чтобы больше не вернуться: недалеко, почти что перед деревней, «братская» пуля скосила ее, и долго виднелась ее белая косынка между серых шинелей, что полегли недалеко от нее среди широких задонских степей.

Михаил Николаевич Харченко, адъютант моего 1-го батальона, то и дело подскакивает ко мне на лошади и просит разрешения закричать ротам «ура!», так как, судя по беспорядочному огню «товарищей», они должны вот-вот побежать… Я говорю ему, что рано еще, до неприятеля еще далеко, и даю ему какое-нибудь поручение, чтобы немного отвлечь его внимание. Пули свистят все чаще и чаще… Нет-нет да и упадет кто-нибудь из бойцов на землю: убитый или тяжелораненый – не видно. Наши цепи все двигаются и двигаются. Наконец со стороны неприятеля беспорядочность стрельбы достигла своего апогея. Видна суета. До окопов уже недалеко…

– Ура! – кричу я…

– Ура! – пронеслось по всему фронту на разные голоса, с разными переливами…

Вот уже недалеко и мельница… Огромные крылья ее как-то весело смотрят, улыбаются. Я – у мельницы… Мельница уже позади нас. Передо мной – брошенные неприятелем окопы… Окровавленные, рваные шинели, расстрелянные гильзы, два-три убитых неприятеля; один, тяжело или смертельно раненный, еще вздрагивает… По огородам, садам, задворкам торопливо отходит, бежит неприятель. Я приостановился дух перевести и привести в порядок роты…

– Господин полковник, нас обходят слева! Стреляют по нас слева… во фланг!

Гляжу налево:

– Это же наша четвертая рота!..

– Никак нет! Это «товарищи», наша четвертая рота вот уже где – в степи, отходит назад!

Начинают пятиться, отходить назад и остальные три роты. Выстрелы слева все чаще и чаще. Мы отходим… Мельница уже далеко позади… Люди все чаще и чаще падают, валятся на моих глазах – и я бессилен. Стоны, крики, мольбы раненых, упавших и оставляемых в поле… Пальба со стороны неприятеля становится как будто потише…

– Полк, стой! – слышу голос командира полка полковника Писарева.

Цепи останавливаются, быстро ложатся, окапываются. Командир полка верхом. С ним несколько человек конных разведчиков.

– Что вышло? – обращается он ко мне.

А вышло то, что без резерва не все атаки удаются… Взяли мельницу, выбили неприятеля из окопов… Да малы силы наши… Пластуны не поддержали нас: не пошли в атаку. Нас обошли… И вот мы здесь!

Он бледен, ему с коня виднее все поле, усеянное убитыми и тяжелоранеными офицерами моего батальона… Подсчитываю батальон: из 670 налицо 220 человек.

Ночь провели на позиции… На другой день мы взяли Малую Джалгу. Неприятеля отбросили к Дивному. Помог полковник Улагай со своей дивизией, зайдя глубоко в тыл неприятелю.

В селе Большая Джалга, куда мы отошли после боя на ночлег, в братскую могилу опустили мы до 70 наших трупов. Все покойники были раздеты догола, изуродованы, исковерканы… Иные трупы имели до пятнадцати и более штыковых ран, очевидно, глумились уже над мертвыми: иные застыли в своих ужасных позах, у двоих-троих черепа были совершенно расплющены прикладами. Одного лишь командира 4-й роты, у которого правая рука была искусственная – протез и который всегда носил и солдатский крест 4-й степени и офицерский Святого Георгия, почему-то не тронули; пуля попала между бровей – убит был наповал; искусственную руку положили на грудь, сняли новые сапоги, ордена, вынули бывшие с ним казенные деньги и даже чуть-чуть присыпали землей…

Кое-чем прикрыли покойников в могиле.

– Сотвори им, Господи, вечную память! – произнес батюшка, и слезы полились у него из глаз.

В нашей могиле оставалось еще свободное место.

– Положите и их сюда! – указал я на большевистские трупы. Их было немного больше десяти.

– Не надо, господин полковник! Пусть наши лежат отдельно! – стали упрашивать меня и офицеры, и казаки. – Мы лучше выроем для них отдельную могилу. – И они быстро принялись рыть ее.

Несколько человек из тяжело раненных и оставленных нами в злополучную неудавшуюся атаку ночью с нечеловеческими усилиями доползли до наших цепей.

А вечером, только я расположился в хате, слышу голос:

– Являюсь, господин полковник!

Оглядываюсь – мой батальонный адъютант, М.Н. Харченко. Бледный. Грудь неестественно приподнята. Сквозная рана в грудь навылет. Пуля, пробив грудь, вышла через лопатку. Забинтован.

– Не берите, господин полковник, другого адъютанта: я через неделю-другую вернусь обратно в полк!

Я успокаиваю юношу, говорю, что место ему возле меня всегда найдется, но, взглянув на него – бледного, воскового, – сильно-сильно усомнился. Он вскоре скончался.

14 октября мы взяли Малую Джалгу, а на рассвете 15 октября нас спешно двинули обратно. Оказывается, что город Ставрополь, откуда мы вышли, в руках большевиков. Пришлось снова отбивать Ставрополь.

При атаке деревни Пелагиады вижу – невдалеке от меня младший из братьев Алтабаевых, Михаил, несет, взваливши себе на плечи, старшего, Константина. У того пуля в животе.

– Миша, брось, оставь меня: я все равно умру. Иди лучше в цепь! – доносится до меня голос раненого.

Я посылаю одного из посылочных помочь. Сам с цепями продвигаюсь вперед. Мои посыльные все оглядываются и перешептываются.

– Что случилось?

– Да, мабуть, поручик вмер уже! Щось роют землю они там!

Оказалось, что действительно он умер.

– Закопали их, да могила неглубока только. Как бы волки или лисицы не учуяли да не разрыли могилы… – доложил мне вернувшийся посыльный. Младшего Алтабаева я видел немного спустя, он догонял свою цепь.

В том же бою, невдалеке от меня, был смертельно ранен пулей в горло и шею мой незабвенный помощник по строевой части подполковник Александр Алексеевич Крюков. Я до боя еще предлагал ему снять белую папаху и тулуп с белым воротником: все же не такая резкая цель на сером фоне земли. Молодой – бравировал, не послушался меня…

Выбив неприятеля из д. Михайловки, мы по пятам пошли за ним к Ставрополю.