Екатерина Великая - Ольга Елисеева

Избегнуть разочарования не удалось, хотя узы взаимной выгоды прочно связывали императрицу с фернейским пустынником. Но слишком долог был путь, намеченный ею для своего государства. Еще в августе 1774 года Вольтер с негодованием жаловался на отсутствие вестей из России: «Вы никакого уважения моей старости не сделали»; «Вы меня забываете»[1026]. Однако в январе 1776 года сам извинялся, что «уже с лишком год не писывал»[1027]. Исчезала внутренняя потребность корреспондентов друг в друге. Императрица продолжала уверять: «Никогда я Вас не променивала ни на Дидерота, ни на Гримма, ни на другого какого фаворита»[1028]. Но уже не спешила знакомить старика с новыми законодательными актами.

В «Наказе» Екатерина писала, что ее цель — «довести империю до высшей степени благополучия»[1029]. Путь оказался тернист, а благополучие понималось разными слоями общества по-разному. Еще в Уложенной комиссии каждое из представленных сословий требовало расширения прав. Беда в том, что реализовать их все стремились за счет «соседей» — то есть других социальных групп. На правительство ложилась обязанность по разведению противоборствующих сторон и наделению их юридически оформленным статусом.

В 1785 году были изданы две «Жалованные грамоты» — дворянству и городам, оговаривавшие привилегии и обязанности различных сословий перед государством. Благодаря этим документам впервые в истории России все сословия, за исключением крестьянства, приобретали юридические права.

Жаждало ли русское дворянство такого изменения? Без сомнения. В данном случае перед нами обоюдный процесс: движение государя навстречу обществу и общества навстречу государю. Императрица давала благородному сословию то, чего оно давно и с нетерпением ждало.

В феврале 1762 года правительство Петра III сделало, казалось бы, беспроигрышный ход, издав Манифест о вольности дворянства. После переворота Екатерина не подтвердила, но и не отменила Манифест, de facto предоставив дворянству широчайшие льготы, как то: отставка по желанию, переход с военной службы на гражданскую, свободный выезд за границу. И уж конечно гарантированную защиту от телесных наказаний. Лишь через двадцать три года императрица даровала «Жалованную грамоту дворянству», в которой преобразовала это сословие по европейскому образцу, закрепив перечисленные права. Кроме того, были созданы органы дворянского самоуправления — Дворянские собрания и суды, — в которые представители благородного сословия могли выбирать и быть избранными. Теперь, даже уйдя в отставку, дворянин имел шанс принять участие в общественной жизни. К изменениям своего статуса дворянство было не просто готово, оно настойчиво добивалось их. Предоставив «шляхетству» институты сословной самоорганизации, императрица превзошла ожидания. Недаром известный мемуарист начала XIX века Ф. И. Вигель позднее назвал царствование Екатерины «временем нашего блаженства»[1030].

Адмирал П. В. Чичагов вспоминал о временах своей молодости: «В Петербурге были так же свободны, как в Лондоне, а веселились не меньше, чем в Париже… Полиция была соразмерна скромным требованиям поддержания порядка. Военных застав у каждых городских ворот не существовало, равно и паспортов, являемых и проверяемых при каждой перемене места жительства. Каждый уезжал и приезжал, как и куда хотел, и никто не думал ни дезертировать, ни убегать»[1031].

Именно такой ситуации Екатерина хотела добиться не только для дворянства, но и для всего общества в целом: «Не будет более опасности отпускать в путешествие наших молодых людей (бегства которых часто боятся), когда сделают им их отечество любезным… государство, конечно, немногого бы лишилось во всякое время от потери двух-трех ветреных голов, и, если бы отечество было таким, каким я хотела бы его видеть, мы имели бы больше рекрутов, чем дезертиров. Издалека приезжали бы за нашими девушками и нам бы привозили своих, и раз бы дело пошло, то на несколько поколений раньше оно смягчило бы все то, что еще не образовано. Снисходительность, примиряющий дух властителя сделали бы больше, нежели тысячи законов»[1032]. Длительность царствования Екатерины сыграла важную роль в либерализации жизни русского общества. Она в корне изменила сам тон отношений государя с двором, офицерством, чиновничеством и жителями столиц — со всем, что в те времена могло считаться обществом и влиять на жизнь в стране.

Ожидала ли императрица, что со временем общество пойдет дальше пределов дозволенного? Что в стране появятся свои «жакобиты» и ядовитые критики ее политического курса? Издаваемый ею журнал «Всякая всячина» в мягкой форме высмеивал недостатки окружающего мира: ветреность, щегольство, ханжество, жестокие семейные нравы и бездумное копирование иностранных обычаев. Под крылом «Всякой всячины» оперились другие русские сатирические журналы, но недостаточно хлесткий тон издания императрицы вскоре перестал удовлетворять стремлениям более молодой плеяды издателей. Среди них видное место занимал Николай Иванович Новиков, выступивший с критикой «Всякой всячины». Поскольку руководство журналом со стороны императрицы было анонимно, имелась возможность вести с ним открытую полемику.

Екатерина советовала своим оппонентам: «Никогда не называть слабости пороками». Новикова такая позиция чрезвычайно раздражала. «Госпожа прабабка наша (так называла себя „Всякая всячина“. — О. E.), — восклицает он, — …порокам сшили из человеколюбия кафтан… Но таких людей человеколюбие приличнее было бы называть пороколюбием». «Кто только видит пороки, не имев любви, — возражала Екатерина, — тот не способен подавать наставления другому»[1033].

Воспитанной во времена елизаветинских строгостей государыне показались оскорбительными вопросы Д. И. Фонвизина, заданные ей как автору «Былей и небылиц»: отчего в России ничтожные люди ходят в больших чинах, а достойные пребывают в тени? Драматург намекал на судьбу своего старого покровителя Н. И. Панина, к этому времени уже оказавшегося не у дел. Екатерина ответила от лица некого «дедушки», помнившего прежние царствования: «Молокососы! Не знаете вы, что я знаю. В наши времена никто не любил вопросов, ибо с иными и мысленно соединены были неприятные обстоятельства; нам подобные обороты кажутся неуместны… Отчего? Отчего? Ясно, оттого, что в прежние времена врать не смели, а паче — письменно»[1034].