Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

— Разве отказ от незаслуженной награды и поста, которого я недостоин, — ложная гордость? А кроме того! В конце концов все откроется. Правда о Маоне известна слишком многим.

— Многие подозревают — да. Но не знают. Все известно лишь принцу Оранскому и дону Алваро де Карбахалу. Но они никогда не отважатся выступить со столь оскорбительными для императора заявлениями, если только я не попрошу их. А уж этого я наверняка не сделаю, принимая во внимание мой доклад, отправленный императору.

Взгляд адмирала смягчился.

— Вы убеждаете меня в своих добрых намерениях. Они даже лучше, чем мы заслуживаем. Но все это невозможно. Правда любой ценой должна стать известна всем.

— Но для христианского мира цена ее может быть слишком велика. Вы намерены и дальше думать лишь о своей гордыне?

— Я полагаю, тут речь о моей чести.

— Тогда посмотрите на все по-другому. Когда в Маоне я «сломал» Меч Ислама, я тем самым исправил две свои ошибки. В отношении христианского мира и в отношении вас при Джербе. Но поскольку по положению я все же капитан, служащий под вашим началом, и командовал неаполитанской эскадрой, частью императорского флота, адмиралом которого являетесь вы, то и вся ответственность за результаты лежит на вас. Это точка зрения императора. Неужели это не очевидно?

— Скорее обманчиво, чем очевидно.

— Но клянусь Господом, — вскричал Джаннеттино, — никто не отважится утверждать нечто другое, если этого не захочет Просперо!

Адмирал повернулся к племяннику:

— Адвокат в моем собственном доме!

— Два адвоката! — подал голос Филиппино. — Потому что я присоединяюсь к Джаннеттино, если Просперо сейчас не водит нас за нос.

— Вы можете мне верить, Джанна тому порукой. Поскольку мы собираемся в какой-то степени породниться, синьор, не лучше ли нам объединить силы? И если уж вы сможете заставить себя заключить со мной мир, не превратится ли все это в семейное дело?

Адмирал отошел к краю террасы. Он стоял там, оглядывая сказочные сады, которые вкупе с домом были символом его честно заслуженной славы. И этот символ вполне мог исчезнуть, как мыльный пузырь, если он не примет сейчас протянутую ему руку дружбы.

Все молча ждали, глядя на него. Наконец терпение Джаннеттино лопнуло.

— Синьор, дядюшка, все просто, чего вам мудрить?

— Просто? — проворчал адмирал.

— Как Просперо уже сказал нам, Хайр-эд-Дин в Константинополе уже начал оттачивать новый клинок для ислама. Ваш святой долг сохранить себя, чтобы отвести эту грядущую угрозу.

— В противном случае, — горячо напомнил ему Филиппино, — все мы окажемся в проигрыше.

— Вы уверены?

Определенно дядька просто насмехался над ними обоими, наблюдая, как личная выгода заставляет их забыть о вражде и злости. Он медленно вернулся к камину.

— Слава Маона целиком ваша, Просперо.

— Как и позор Джербы, синьор, — быстро ответил Просперо. — Обманывая вас в одном, я должен возместить ущерб в другом. Я полностью согласен с Филиппино. Ваш уход не принесет выгоды никому. И имейте в виду, что разглашение правды вредит не только вам, но и мне. Судьба у нас с вами общая — вместе взлетать, вместе и падать. Вы видите, синьор, мы обязаны согласиться с мнением императора и помнить, что этим окажем ему самую лучшую услугу.

Адмирал задумчиво поглаживал свою длинную и густую бороду. Глаза его увлажнились. Лицо омрачилось. У него просто не было другого выхода.

Наконец он вздохнул и поднял голову.

— Поверите ли вы мне, Просперо, если я скажу, что всегда верил вам? Даже после сдачи Генуи французам?

— Я поверил в это еще до того, как мы вместе отплыли в Шершел.

— Ах! Шершел! — Адмирал стал еще мрачнее. — Я думаю, вы и за это должны грешить на меня. Я действовал против своей воли. У меня не было выбора. Если все вернуть, я бы поступил так же или пошел бы против собственной совести.

— Это я тоже понимаю. Я был обижен не из-за того, что случилось при Шершеле, а из-за последующих событий. Но вы, синьор, в этом не виноваты, как мне теперь известно.

— Что такое? — удивленно спросил адмирал.

Племянники его виновато притихли. Но Просперо пожал плечами.

— Разве это имеет значение? В нашей затянувшейся дуэли с обеих сторон было нанесено столько ударов, о которых мы судили ошибочно!

— Важно то, что мечи наконец вложены в ножны.

Просперо шагнул вперед.

— Я это уже сделал, синьор, — сказал он и протянул руку.

Могучая ладонь адмирала накрыла ее и на мгновение стиснула. Дориа пристально посмотрел в ясные глаза Просперо. Затем он повернулся к столу мавританской работы и взял с него маленький пылающий рубинами крестик.

— Тогда я почту за честь наградить вас от лица моего повелителя императора крестом Святого Яго де Компостелы. — Тут он на миг замялся. — Нет-нет, — сказал он наконец, — такое нельзя делать тайно. Награждать надо прилюдно.

— Ну конечно, — согласился Просперо. — И публика уже ждет.

— Кто же это?

— Джанна с вашей супругой герцогиней, которая так жаждет наконец услышать о долгожданном мире. И если вы пошлете за дамами и разрешите войти моим друзьям, дель Васто и дону Алваро, у нас соберутся все, кто в эту минуту нам столь желанен.

МАРКИЗ ДЕ КАРАБАС

(роман)

Восстание шуанов. Одна из самых странных, захватывающих и трагических страниц Великой французской революции. Историю кровавого мятежа и партизанской войны крестьян северо-запада Франции, долгое время успешно противостоявших регулярным войскам, по-разному описывали гении мировой литературы Бальзак и Гюго, однако Рафаэлю Сабатини удалось взглянуть на нее по-новому. Его роман «Маркиз де Карабас», полный увлекательных приключений, тем не менее, глубоко и точно описывает реальные события восстания шуанов, любовь и романтика в нем соседствуют с яркими и масштабными историческими картинами…

Скромного лондонского учителя фехтования уведомили, что он унаследовал титул маркиза и обширные земельные владения во Франции, пылающей революционным пожаром. Решится ли он потребовать феодальное наследство у якобинской власти или останется безземельным «маркизом де Карабасом»? Вступит ли он в белую армию или забудет о фамильной чести?..

Книга I

Глава 1

УЧИТЕЛЬ ФЕХТОВАНИЯ

Вас, без сомнения, позабавит то обстоятельство, что господин Кантэн де Морле считал себя свободным от греха, приведшего к падению некоторых ангелов[1267], избрал своим девизом «Parva domus magna quies»[1268], почитал спокойствие величайшим достоянием человека и относился к мирским благам, ради которых люди не жалеют пота и крови, как к чему-то пустому и иллюзорному.

Так было, пока образ мадемуазель