Фантастика-2009 - Л. Макарова

– А как же БАМ? – Биологичка никак не могла смириться с мыслью о литературном воровстве.

– Ну а это? – спросила Зоя Платоновна о предыдущем стихотворении.

– Это? Дай бог памяти... колхозные поля... а если без них? Это не Дельвиг, а? Очень похоже, что это Дельвиг.

– Ой! – сказала биологичка. – Такой скандал в нашем городе... Самый настоящий плагиатор. А я думала, они бывают только в больших центрах...

4

К четырем часам Зоя Платоновна вернулась в редакцию и увидела наконец самого Крымского-Москвича, он же Грянулло. Поэт не почувствовал опасности, когда Зоя Платоновна вошла в комнату, где Мухоморин выслушивал его монолог. Он кинул равнодушный взгляд на незнакомую бабку. Зоя Платоновна села за свободный стол и сделала вид, что пишет.

Крымский-Москвич, согбенный мужчинка неизвестного возраста, подчеркнуто и даже принципиально серый, будто покрытый пылью, медленно и солидно водил в воздухе перед лицом юного Мухоморина пачкой исписанных листов бумаги и ровным, занудным, всепроникающим голосом повторял:

– Моему новому циклу нужно место по праву. Я разные темы охватил, можно сказать, в комплексе, понимаешь?

– Нет места, Сидор Сергеевич, – отбивался Мухоморин. – Нету, откуда у нас место – всего две полосы, и выходим три раза в неделю. Сами понимаете.

– Вопрос об важности, – говорил поэт. – Вопрос об качестве. Я же не с улицы пришел, я сюда каждый день, можно сказать, прихожу. Если печатать не будешь, я напишу, знаешь, не стихами, железной прозой напишу, какие зажимы здесь у вас происходят. А сам в Москву поеду, печататься там начну, тогда заплачете горючими слезами, что мой талант губили...

– Но мы же обещали, Сидор Сергеевич, – сказал юный Мухоморин. – Мы ваше стихотворение берем. При первой возможности...

– Все ясно – сказал поэт. – Сначала печатали, а потом преграды пошли. Это знак, да? Знак, да?

Мухоморин пожал плечами, глядя в стол. Он предпочитал отмалчиваться.

– А можно мне посмотреть ваши стихи? – спросила вежливо Зоя Платоновна.

– А вы кто такая будете?

– Я из Москвы приехала, в командировку. Фотокорреспондент, – сказала правду Зоя Платоновна.

– Конечно, – обрадовался Мухоморин. – И вам мнение нового человека интересно послушать.

Серый человечек уперся в глаза Зое Платоновне своими черными точками, самым ярким пятном на лице, пронзил ее насквозь, рассмотрел изнутри – бывает же такой въедливый взгляд, – решил, что достойна, и щедрым жестом положил перед ней стопку листов, исписанных ровным с завитушками канцелярским почерком. Теперь Зоя была готова к тому, что увидит, она быстро проглядывала строки, не обращая внимания на модернизированные заголовки типа «Песня борцов за гражданские права коренных представителей населения США», под которым скрывалось известное стихотворение Полежаева «Песнь пленного ирокезца». Некоторые стихотворения были безнадежны, и их Зоя Платоновна полностью отнесла на совесть Крымского-Москвича, происхождение других угадывалось. Были и неугадываемые, но относящиеся к определенному времени – к первой половине прошлого века. Безусловно, к первой половине...

– Ну и как вам? – спросил поэт. – Впечатление оказывает, а?

– Оказывает, – осторожно сказала Зоя Платоновна, возвращая листы. – Много написали.

– И я говорю, что много, выпуск у меня большой, надо как-то утилизацию проводить. А они мне не хотят газетной страницы пожертвовать.

– Вы уходите? – спросила Зоя Платоновна.

– Нет еще... – Но тут поэт увидел, что, пользуясь моментом, юный Мухоморин сбежал из комнаты. И даже прихватил с собой портфель.

– Не вернется он, – сказала Зоя Платоновна. – Я знаю таких молодых людей, у которых не хватает духа сказать человеку «нет».

– А он хотел сказать мне «нет»? – Серый поэт вышел вслед за Зоей Платоновной в коридор.

– Именно так. Но мне нужно с вами поговорить. Вы не возражаете?

– Про мое творчество? – спросил поэт.

– Про жизнь вообще. Пять минут, не больше.

– Только чтобы не больше, – предупредил поэт.

На улице было прохладно, но дождя с утра не было, поэтому скамейки в сквере просохли, а свежим холодным ветром сдуло влагу с желтых листьев.

– Ну, излагайте, – сказал серый человек. – Только коротко. У меня дела.

– Знаю, – сказала Зоя Платоновна, – палатку надо открывать. Вдруг снова Леонида Андреева за бесценок принесут...

Крымский-Москвич приоткрыл в изумлении рот. Такого от московской старухи он не ожидал. Ну, может, стихотворной критики ждал или даже предложения взять стихи и напечатать в Москве, в центральном журнале, а почему нет? Стихи хорошие.

– Это какого Леонида Андреева?..

Но Зоя не намеревалась терять инициативу.

– А стихи откуда переписывали? Из альбома, да?

– Из какого альбома?

– А из того, который вам юная дурочка на макулатуру притащила вместе с бабушкиными письмами и Леонидом Андреевым, да еще с альманахом «Северные цветы».

– Откуда ты знаешь? – Поэт сделал попытку подняться со скамейки и бежать, но Зоя Платоновна была к этому готова и сжала его кисть твердыми пальцами бывшего шофера.

– Сидите, – сказала она. – И слушайте.

– Ничего не знаю. Альбома не видал.

– Молчать, жулик, – сказала громким шепотом Зоя Платоновна. – Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что было на самом деле. Вы – безнадежный графоман. Вирши ваши, я имею в виду вирши вашего собственного изготовления, – безнадежны, за несколько лет планомерной осады газеты и снабжения кое-кого книжками по сходной цене вам удалось пробить только один опус...

– Два!

– Второго я не углядела. Не важно. И вдруг совсем недавно вы, по словам той же Сонечки, начали писать лучше. Значит, или в вас прибавилось таланта...

– А если прибавилось?

– А вот не прибавилось! Вы не такой уж идиот, чтобы переписывать стихи из книг. Значит, вам в руки попал источник, вернее всего рукописный, такой, что вам показался безопасным, чтобы из него черпать. Если бы мне вчера случайно не пришлось узнать, как вы купили у той молодой женщины бабушкин альбом, я бы, наверное, еще долго ломала голову. А теперь ясно. Вы взяли альбом...

– Ничего подобного!

– Ваши глаза вас выдали!

Эта банальная фраза из следовательской литературы неожиданно оказала эффект: поэт зажмурился и ответил, не размежая век:

– Все равно не сознаюсь.

– Уже сознались. И должна вам сказать, что вы совершили ошибку, которую всегда совершают начинающие преступники. В силу недостаточного знания русской поэзии первой половины девятнадцатого века вы решили, что, если написано от руки, значит, напечатано не было. А в те времена в провинциальные альбомы часто переписывали напечатанные стихотворения. Печатных изданий не хватало. Понимаете, как вы жестоко ошиблись? Ваши творения уже сто пятьдесят лет как включены в хрестоматии!