Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания - Тамара Петкевич

И потом:

— Знаешь, Тома, когда начался голод, я думала об одном, только одна мысль точила мозг и душу: как добраться до Томы? Я больше ни о чем не могла думать. Даже когда нас погрузили в поезд, повезли в Биробиджан, я думала: выскочу, пересяду. Только к тебе, чтоб рядом с тобой перебыть этот ужас!

О настоящем меня спрашивали мимоходом, особенно не вникая. Жива? И слава Богу! Никто не знал, как со мной обходиться, каким образом следует осваивать мои арест и лагерь. Еще не остывшие от своего военного несчастья, люди чему-то сочувствовали, но тяготели к выздоровлению, а не к болезни.

Мне оставалось отвезти письмо сестре интинского пианиста. Времени было в обрез. Днем я ее дома не застала. Вторично мы с Валечкой приехали к ней в одиннадцать часов вечера. Дверь открыла соседка:

— М-ль? Вон та комната, третья по коридору.

Я постучала. Молчание. Еще. И еще. И еще раз. Не отвечали. Тогда — в последний. За дверью взорвался женский голос:

— Совесть у вас есть? Что вы лезете в дом, когда люди спят? Нахальство!

— Простите, — пыталась я оправдаться, — я приходила днем. Мне нужно вас на одну минуту.

— Убирайтесь вон! — кричала из-за дверей женщина. — Мало того что на работе покоя не дают. Домой приперлись.

Валечка возмущенно тащила меня за рукав: «Немедленно уйдем отсюда! Как ты можешь?» Но я не могла уйти… Приникнув к дверной щели, я сказала:

— Это я вам нужна, а не вы мне!

Дверь распахнула разъяренная, в наспех накинутом на плечи халате особа.

— Что же мне от вас нужно? — взбешенно процедила она.

— Я привезла вам письмо от брата. Возьмите. Он просил отдать вам в руки.

Женщина отступила в комнату.

— От кого?

— От вашего брата М-ля.

— Тише! Ради Бога, тише! Идите сюда!

Я повернулась, чтобы уйти из квартиры. Женщина в меня вцепилась. Валечка была у парадной. Она бросилась за ней:

— Умоляю, вернитесь! — И снова ко мне: — Простите! Боже мой! Не понимаю! Откуда вы?

— Оттуда.

— Вы что, его видели?

— Видела.

— Живого? Когда?

— Месяц назад.

— Он худой? Во что одет?

— На нем была куртка. Не помню, какого цвета.

— Не может быть. Он бритый?

— Нет. У него шевелюра.

— Его шевелюра? Цела? Такая пышная, черная?

Она закрывала себе рот обеими руками, чтобы не плакать, разорвала письмо, глазами выхватывала строчки, бухнулась на колени:

— Простите меня! Как я вас встретила?! Мне это не простится! Я работаю в Смольном. Каждый день тьма посетителей. Заявления. Узнают адрес. Приходят домой. Простите! Поймите!

Поняла: в одном конце — партийный Смольный, в другом — брат с номером на спине. Меж эдаких флангов существовать не просто.

Долго мы с сестрой шли молча. С неожиданно крутой откровенностью она вдруг сказала:

— У меня такое чувство, что ты незнакомый мне человек. Что ты когда-то была моей сестрой, потом что-то случилось и… в общем, ты умерла.

— Почему, Валечка? — превозмогла я невыносимую боль.

— Не знаю.

— Попробуй объяснить. Мне это важно.

— Не могу. Ты из какой-то другой жизни. Я не понимаю тебя.

— Я слишком мрачная? И вокруг меня все мрачно? Да? Я много плачу?

— Нет. Ты даже стараешься быть веселой, но я не верю этому.

— Чему не веришь?

— В общем, ты какая-то чужая.

Внутри все свело. Хотелось воззвать: «Единственная моя сестренка, не называй меня чужой! Я не могу этого слышать. Я родная, твоя».

Оставшись без опоры, Валечка в одиночку одолела все напасти. Имя «старшей сестры» для нее выхолостилось в пустой звук. Ей было даже неведомо, неизвестно, как я пыталась до ареста вырвать ее из детдома, что делала для того, чтобы заполучить ее к себе. Сейчас она была права: я «старалась». Старалась быть как бы без прошлого. Боялась ее испугать. И тем, видно, еще более ее отдаляла.

На следующий день, не удержавшись, поставила точку наша родственница, проживавшая в одной квартире с тетей Дуней:

— Ты бы не водила никуда с собой Валю. Не тронь ты ее душу. Не нагружай ты нас. И веселье твое какое-то перевернутое.

Открыв нам как-то с Валечкой дверь, не сказав даже «здравствуйте» после десяти лет, что мы не виделись, она повернулась и ушла к себе в комнату. Я решила, что она не узнала меня.

Тетя Дуня защитила ее:

— Не сердись. Сын погиб во время войны. Муж от разрыва сердца умер в одночасье. Нервы — никуда. Она говорит: «Не могу видеть этих несчастных сестер. Не выдерживаю!»

Предстояло понимать все, ни на что не претендуя. Сказал же когда-то Александр Осипович: «Не можешь? Тогда изменись сама?»

Я рвалась обратно на Север.

Провожала одна сестра. О чем-то напряженно думая, она не выдержала и спросила:

— Ты все-таки скажи мне: за что тебя?

Вопрос был нормален. Человек ведь отсидел за что-то семь лет. Что для сестры могло означать: «Ни за что?» Только ложь или нежелание быть откровенной.

Своим, растерявшимся сердцем она жалела меня:

— Береги себя! Приезжай, Тамуся!

Мы снова обе плакали в бессилии извлечь из боли полное имя тому нечеловеческому, что уничтожило наш дом, надругалось над семьей и сделало родство с отсидевшей сестрой едва ли не смертельным обстоятельством для жизни.

В Вельске я отыскала знакомую по Урдоме. Она предложила больше чем ночлег: «Пусть сюда приведут сына. Побудешь с ним у меня».

Филипп, уехав в командировку, избежал встречи.

— Он все препоручил мне, — поставила меня в известность Вера Петровна.

Принесла мне в подарок фотографию сына.

— С кем он здесь сфотографирован?

— С моей племянницей.

Юрочка жался, оглядывался на нее.

— Для чего вы ему это купили? Нам ничего не нужно, — снова ревизовала она меня.

— Я скоро приеду за Юриком, Вера Петровна!

— Вы же не устроены. Неужели у вас не станет болеть сердце из-за того, что ребенку у вас будет хуже, чем у нас?

— Ребенку с матерью не может быть хуже!

— Филипп велел, чтобы я ни в какие разговоры с вами не вступала.

— Вы только что сказали, что он все препоручил вам.

— Да, препоручил, чтобы я не бросала Юрочку.

— Что значит — не бросали?

— Ну, чтобы не оставляла вас с ним вдвоем.

— Как это «не оставляла вдвоем»?

— Спросите у него сами.

— Я пойду погуляю с сыном.

— Нет, Тамара Владиславовна, это неудобно. Здесь все на виду друг у друга. Лишние толки, разговоры. Не надо. Я буду приводить его сюда. И так хватает всего.

Я не выдерживала ее хозяйского, уверенного тона. Не желала признавать за ней полноту прав! Не хотела быть за что-то ей благодарной!.. Но боялась открытых с ними обоими столкновений.